Угра: Кровь И Обреченность

Глава 27. Призраки Наследия

Единение и наслаждение друг другом длилось совсем недолго. Ко мне начали приходить сны, видения, эмоции, мысли, воспоминания, которые не принадлежали мне.

Я сидела в кабинете, без сил, едва могла поднять руку, дыхание казалось настолько тяжелым действом, отнимающим массу сил, ушедших из моего организма. Пальцы запачкались в чернилах, но почерк однозначно был чужим, даже при смерти, не писала бы так ужасно. Медленно – да, но точно не криво, с острыми, как шпили готического замка верхушками.

Сейчас писала тот самый дневник, который недавно читала, кожаный переплет, тиснение, шершавые страницы, все напоминало ту книгу отчаяния, попавшую мне в руки.

Слезы градом капали на страницы, размазывали чернила, перьевая ручка в руках скользила, пальцы тряслись от сдерживаемых эмоций, дыхание сдавливалось от боли. Я писала, руки дрожали, строки размазывались от слез, плыли перед глазами, таяли, с отчаянием и удручающим чувством обреченного. Леденящий ужас сковал меня, не давая ничего сделать, могла только лишь наблюдать. Поток нестерпимого страха исходил от портрета в гостиной… я была этим портретом, наблюдающим за происходящим. Я была в портрете Аполлинарии, запертой в ее безвольном теле.

«Он приходит ко мне по ночам, смотрит с сожалением, разочарованием. Мне удалось его поцеловать… его губы были холоднее льда, и гримаса отвращения… он вытягивает из меня последние силы… сам… я замерзаю в его присутствии… забирается мое тепло, мои силы, мои воспоминания. Чувствую… становлюсь чистой бумагой, бесполезной пожелтевшей газетой, годной лишь на сожжение. Я стану пеплом, тленом… пылью… пустой оболочкой. Он выпьет меня и откинет в Сад, опустошив, окунет в забвение, в котором я забуду о дыхании, кровотоке… необходимости жить».

Просыпаясь от собственного крика и замерзая холодного пота, первым видела Аэлира, расстроенного, разочарованного, виноватого, наивно ранимого, словно нашкодившего.

- Она пытается достать тебя через сны, не впускай ее, не позволяй ей входить в твое сознание. Я не могу отсечь ее, так как она была хранительницей, но сейчас она – зло, - он говорил едва слышным шепотом, усталым от бессонных ночей в охране моего сна. – Она не находит покоя, завидует, желает твоего Огня и свежести сил.

- Аполлинария приходит с целью предупредить, - возразила, ощущая ее леденящий ужас в крови, звенящий в натянутых нервах, горчащий слезами на языке.

- Не думаешь ли ты, что это одно и то же? Предупреждение, зависть, желание помочь… хочет, чтобы ты сбежала, так как она не смогла, и чтобы оправдать свою потерянную жизнь, хочет, чтобы ты повторила ее путь… в страданиях, в холоде, в одиночестве, даже когда я пытался помочь. Она видела во мне вовсе не помощника, не друга. Иногда пыталась заполучить мою силу, но тщетно…

Аполлинария становилась более настойчивой, ее послания становились агрессивными, пугающими, выматывающими.

И вот я проснулась от ощущения льда и боли на плече. Открыв газа, увидела полупрозрачные ледяные пальцы, впившиеся в кожу. Подняв взгляд, увидела Аполлинарию… не в зеркале, ни на портрете, а полупрозрачной занавеской колыхалась у меня над изголовьем. Ее одежда была более невесомой, как туман и дым, переплетающиеся в одежду, мерцающую, тонкую, как осколки памяти. В ее распахнутых глазах тонули надежды, распахнутый рот втягивал тепло, замещаемое морозным холодом, выдувающим мысли, возможность двигаться… дышать.

«Тебе нужно бежать! - заскрипел ее голос у меня в голове трескающимся льдом и ломающейся штукатуркой, скрежетом ломаемых костей. – Сейчас… пока еще есть время… пока не стало поздно. Он – не спасение. Не поможет, не полюбит, не поделится теплом. Он – недуг, болезнь. Он – тень, жаждущая захватить твое тело и тепло. А ты – сосуд. Впусти… откройся…».

- Открыться? Впустить? – моргнула я, понимая, сейчас я одна: ни Аэлира, ни Мияффа не было видно. Сердце забилось в горле, угрожая выскочить на язык и я его случайно раскушу, в панике стуча зубами.

Прозрачная рука Аполлинарии поднялась к моему лбу, и морозное леденящее ощущение стужей окутало мысли, заставляя их не летать, а ползать бесполезными букашками. Мозг окутала боль, яркая, неистовая, холодная, острая.

И я увидела: что-то такое же яркое, как Аэлир, но это был не он. Оно было очень большим, ярким, спящим в самых глубоких недрах Оплота, под самим узловатым ядром, скрепившим нашу связь. От Аэлира оно отличалось яркостью тьмы, но такое же древнее, в бесформенности безобразное, состоящим из чистой энергии. Все впитало в себя: обиды, предательство, кошмарные страхи, жижа ненависти и злобы, разочарования и отвращения.

И сверху всего, словно в самом узком месте реки, был Аэлир, собой закрывая проход, не давая этому всему вырваться в наш мир. Он был не Стражем – это слишком мало для описания его работы. Это было заглушка, такая себе пробка, удерживающая их там, не позволяя перейти. А наша с Аэлиром связь… она делала его человечнее, ослабевала его… поэтому Аполлинария и смогла захватить мой разум столь очевидным образом. Не потому, что была хранителем, и не потому, что у него были теплые дружеские чувства к ней. Это я со своим Огнем делала его теплее, размывая его Границу, лишала сил, делая его уязвимее.

«На свободу…» - последний писк Аполлинарии был легким хлопком, по сравнению с предыдущим скрежетом. Она распалась на мелкие снежинки, сгоревшие в белесый пепел, разлетевшийся по воздуху, оставляя запах тлена, гари, отчаяния.

А утром, я бешено спрыгнула с кровати, проигнорировала возмущавшегося Мияффа, и прямо в ночном платье побежала в тайный кабинет, собираясь искать… Дневник? Письма? Вовсе нет. Мне нужны были чертежи, описание постройки Оплота, все, что могло навести на информацию, что это и с чем все же столкнулась ночью.

Планы, архитектура, чертежи строения, все нашлось во вполне ожидаемом месте. Один из ящиков был намертво закрыт на ключ, но это не могло меня сейчас остановить. Я смотрела на кости и кровь Оплота, зашифрованные заклинаниями, которые мне удалось сжечь в пыль, не испачкав схемы. Плотный желтый пергамент показывал Оплот, сад вокруг, стену и даже окружающие территории больше походили на огромный сложный механизм, работающий, как часы. Каждая шестеренка делала свое дело, была важна и стояла на своем месте.