Универсальный саквояж мадам Ренар: Троянский слон

Глава 4, в которой исчезает домашний робот

Если бы не прострация. Если бы мозг работал, как всегда. Федор Летний сразу понял бы, что ГенИда нельзя оставлять одного в доме ни при каких обстоятельствах. Теперь детей в доме не было. Как и большей части хлама. Меньшую часть дети бросили... или оставили? Квартира выглядела, как будто через нее проехал бульдозер – и не пощадил ничего. Изуродованный, чудовищно грязный паркет, на котором валялись осколки абажура. Голые лампочки люстры. Разрушенный угол камина. Треснувшие доски барной стойки. Пустая энергостанция от ПТ-2. Самого ПТ-2 нигде не было. Людмилы Феликсовны Робинзон тоже не было.

Позвонили Робинзон. Она оказалась в Мшинской. Ее эвакуировала от детей Недобрая Пятница.

– Что вообще происходит? – Лев прошелся по комнатам, распахивая двери ногой (два дня жил у одной девушки). – Нас ведь не было всего два дня!

– Бросили, – констатировал его превосходительство. (Два дня жил у друзей. Теперь стоял посреди зала с телефоном в руке и озирался по сторонам). – Чебышеходов нет. Хобота нет. Лео, ПТ-2 тоже нет. Телескопов трубу не берет.

Лев тоже попробовал дозвониться Телескопову. И тоже не смог. ММ не брал трубку.

– Теодор, – его голос звучал тускло. – Все пропало, Теодор. Они узнали про Петю. Теперь все узнают про Петю. Я звоню отцу. Его надо предупредить.

Но он не позвонил отцу. Не мог сказать, что не выполнил обещание – держать в секрете реинкарнацию ПТ-2.

Летний в это время безнадежно пробовал дозвониться до ММ.

– Ким не должен знать, что у нас такой искусственный интеллект, – Лев надеялся услышать от компаньона хотя бы «я подумаю, Лео». – Никто не должен знать. Особенно сейчас.

Но его превосходительство молчал.

– Я знал, что Макс псих, – Березкин бессильно пинал какие-то трубы, шланги и колеса. – Но не до такой же степени!

– Не до какой? – как-то слишком спокойно и еще более бессмысленно спросил его превосходительство.

– Не до такой, чтобы покрывать кражу! Это же банальная уголовщина! Отца могут обвинить в сокрытии технологий государственной важности! В измене!

– Не достанут его из Риги, руки коротки, – отмахнулся Летний. – Его – точно нет. А вот нас, Лео, достанут. Все выплывет. Вот мы и спалились.

– Петя не может... это просто кошмар... он не должен участвовать в войне! А теперь, а теперь... – у Льва окончательно сдали нервы.

– Петя – не знаю, но наши три года теперь тянут на все пятнадцать, – его превосходительство цинично пожал плечами. – А, Лео?

Он еще и издевается!

– Как у тебя-то ума хватило выпустить Петю, когда за стенкой ГенИд сидел на горшке! – Лев заскрежетал зубами.

Рожа его превосходительства и так ничего не выражала, а теперь и вовсе стала, как у мертвого варана.

– Я не в форме, Лео, – глухо сказал он. – Если ты все еще этого не заметил.

– Сейчас все не в форме. Сейчас, блин, никого нет, кто был бы в форме. Это нормально, блин, сейчас!

– Не ори. Лео, не орите.

Березкин опять хотел огрызнуться, но раздумал.

– Дело не в этом, Теодор. Все не в форме, но я другое сказать хотел.

– Нет, погоди, – остановил его компаньон. – Знаете, Лео, что меня всегда бесило? Из двух проклятых вопросов – кто виноват и что делать – никогда не занимаются вторым! Все носятся с первым. Вот поэтому, Леопард, мы в такой...

– Вот и скажи тогда, что делать, – Березкин сел перед камином спиной к топке. – Что делать нам теперь. Если ты такой умный. Это то, Теодор, что я хотел вам сказать. Впрочем...

Лев подтащил к себе рюкзак компаньона и засунул туда нос.

– Ты, я смотрю, протестной литературой разжился?

– Не ходи никуда, – Федор забрал рюкзак и отпихнул ладонью лицо Березкина. – Не ходи, слышь! Это не выход. Какая польза от этих красивых жестов, театр один. Нужно дело. Настоящее дело.

Два дня назад Лев Березкин отправился вместо протестной акции в к одной девушке. Но сейчас был настроен решительно. Надо было только усыпить бдительность его превосходительства. Поэтому Лев сделал вид, что никуда не собирается, абсолютно спокоен и вообще занят: греет бульон.

Его превосходительство держал себя в руках гораздо хуже. Явно куда-то собрался: так торопливо пил бульон, что бульон вытек через нос.

– Вы, Теодор, что-то странное делаете, – Березкин подал компаньону полотенце.

Сам Лев почему-то зажал руками рот, согнулся пополам – и его стошнило прямо на пол.

– Это дерзко, Лео, – Летний полотенцем отряхнул джинсы от брызг, намочил, протер Льву лицо, швырнул полотенце на пол. Добыл из ящика пластиковый пакет, надел на руки и, как смог, собрал им безобразие.

– Не смешите меня, Теодор, – Березкин, держась за стену добрел до туалета, чтобы там продолжить.

Потом сполоснул лицо над раковиной и стал чистить зубы.

– Это меня от реальности вашей тошнит.

Компаньон вошел в ванную, сунул полотенце в стиральную машину. Встал сзади.

– У тебя рожа красная, – глядя в зеркало, пальцем указал он.

– Это нормально. Нормально иметь красную рожу, когда...

Он хотел сказать «когда происходит апокалипсис».

– Я уже видел у вас такую рожу, Лео, – мрачно оборвал его превосходительство. – На «Летчике Барсукове».

Березкин понял, что спалился. Молча достал градусник из аптечного шкафчика. Сунул под мышку.

– Давно? – коротко поинтересовался Федор.

– Дня четыре.

– На что похоже?

– На штамм F. Ничего такого. Немножечко все болит, немножечко всего трясет, в носу и глотке как-то плоховатенько. И вот еда. Все время тошнило, сегодня не удержал. Мне легче, Теодор, правда.

Березкин соврал. Все, что до последние три дня было и впрямь немножечко, четыре дня назад стало плохо. Голова болела, как будто виски сдавливало гидравлическим прессом. Лучше не становилось. И если честно, появились мысли: это конец. Шестой раз. Альфа, бета, и так далее, пять штаммов по порядку – и вот шестой. Ему уже не выздороветь.

Может, и не самый неудачный выход по нынешним временам. Может, так и лучше.