Урок по спасению Вейзена

Глава 2 - 4

— А что насчёт мужчины?

Поля сменились диковинным лесом — широкие рассеченные листья, травы с необычайно яркими цветами. Наверное, так в представлении обычных людей с Земли выглядит рай.

— Я рассказывал тебе о мёртвой магии сегодня, — Гетбер вздохнул и тоже бросил взгляд на проносящийся мимо лес. — Джокем Мезьер был одним из тех редких магов, кто имел к ней доступ.

Родился он лет на сто позже Амали, в перерыве между сорок девятой и пятидесятой войной. И лет до тридцати вёл жизнь обычного, ничем не примечательного мага. А потом к нему пришёл дух самого императора, погибшего накануне, поговорить обо всяком. Заскучал, что ли…

Джокема настолько впечатлило это событие, что он тут же рассказал о нём всем своим многочисленным приятелям. Любить он в принципе поговорил.

Впрочем, известие о скрытом прежде талантом быстро разнеслось за пределы Вейзена. Да, я забыл упомянуть, но Джокем Мезьер — тоже коренной житель Вейзена. Известие скоро настигло Вюнхе, столицы нашего славного Лейпагрта, и над Джокемом установили внимательный надзор.

Говорят… Точнее, так: передают от старшего поколения к младшему нечто вроде легенды: те, кто владеет магией мёртвых, способен на одну противоречивую вещицу — а именно, поднимать на ноги смертельно больных. Правда, никаких письменных свидетельств этому не имелось. И всё-таки люди у нас любят верить во всякие сказки.

У Джокема был старший брат, Лотар.

Родители их погибли рано, Джокему не было и пятнадцати. И тогда Лотар взял над ним опеку. Позволил учиться, развивать магический талант, а сам зарабатывал средства на жизнь. Может, переизбыток труда его и сгубил… Но, не успело Лотару исполнится и тридцать пять, как он оказался прикован к кровати — болезнь легких, постоянное удушье, которое грозило в один момент лишить его жизни.

Джокем и сам к тому времени зарабатывал неплохие деньги, но, увы, помочь братьям в несчастье никто не мог.

И тут — такой удивительный подарок от самого мира — магия мёртвых.

Джокем стал… экспериментировать. А фантазия на опыты у него оказалась ничуть не хуже твоей. Правда, Джокем брался за куда более рискованные вещи. Была у него одна подруга… Которая работала в Вейзенской лечебнице, в отделении с тяжело больными. То ли по дружбе, а то ли по тщательно скрываемой любви тёмными ночами она провожала его в отделение. И там Джокем работал с теми больными, кто не имел уже никаких шансов на спасение.

Описывал он свои опыты примерно так: первый этап излечения — это смерть. Грубо говоря, сначала он лишал больных жизни, а потом возвращал их к ней, здоровыми и полными жизненных сил. Пытался вернуть…

Ни один подобный опыт не завершился успехом. И очень скоро руководство лечебницы заподозрило неладное — слишком резко возросла смертность. Не то чтобы Джокем и его подруга соблюдали хотя бы какую-нибудь осторожность. Поймали их мгновенно. Подругу уволили и, вроде как, сослали в какую-то небольшую деревеньку, отрабатывать собственную безответственность.

А Джокема, с позволения императора, отправили на казнь. Последним его желанием стала встреча с братом. Последнее желание суждено исполнять. Пока стражники наслаждались видами из окна, Джокем успел кое-что провернуть… В общем-то, именно Лотар стал последним подопытным Джокема.

Лотар уснул. Окончательно или всё-таки нет… В любом случае, лекари ещё не успели забеспокоиться о его состоянии, а Джокем уже взошёл на помост.

Собственно, как и в случае с Амали, статуя изображает последние мгновения его жизни. Руки, разведенные в стороны… Мол, да, я такой, и вы вправе меня осуждать, но не забывайте — в любой момент и вы можете оказаться на моём месте.

Одновременно с тем, как душа Джокема лишилась тела, Лотар впервые за последние несколько лет сделал глубокий вдох: болезнь прошла, как будто и не существовало её никогда. Воскрешение всё-таки случилось. Лотар прожил долгую жизнь. Успел обзавестись женой и детьми. И даже их пережил. И всё это время боролся за то, чтобы отбелить имя своего спасителя. Если бы не он, не стоял бы Джокем у крыльца академии…

…Что ж, подумала я, видимо, таков закон: чтобы оставить свой след в истории, нужно обязательно пожертвовать собой.

— Каким было бы твоё последнее желание, Гетбер? — спросила вдруг.

— Я надеюсь, моя жизнь всё-таки прервётся более естественным путём, — заметил Гетбер.

— Тогда тебя не запомнят…

— Это ещё что за откровение, Варя? — Гетбер покачал головой. — По меньшей мере, меня должна запомнить ты. К тому времени, как я состарюсь, ссохнусь и скукожусь, ты всё ещё будешь молодой и полной сил. Наказываю тебе прямо сейчас, вдруг потом не будет времени: вспоминай обо мне хотя бы по праздникам, Варя. Вот каким будет моё последнее желание.

Наши взгляды пересеклись. И я почувствовала тепло, что волнами нахлынуло на сердце. Глупый он всё-таки, этот Гетбер. Притворяется эдаким мудрецом, а сам — хуже неопытного мальчишки.

Мне захотелось вдруг к нему прикоснуться.

И я вполне благоразумно рассудила, что в этом не будет ничего сверхъестественного — всё-таки, согласно придуманной им легенде, мы друг для друга люди весьма близкие.

Я прикоснулась. К щеке, щетина на которой уже стала весьма отчетливой.

Дотронулась до мочки уха, провела вдоль подбородка.

Подтянулась поближе, к самому лицу. Шепнула:

— Хорошо. Я обещаю о тебе вспоминать.

Ещё мгновение — и обязательно произошло бы что-нибудь вполне ожидаемое. Но нет. Как оказалось, впереди нас ждёт непредсказуемость. Омнибус вдруг подпрыгнул, нарвавшись на кочку. А потом резко дернулся в сторону леса. Мы, пассажиры, дернулись вслед за ним. Меня прижало к Гетберу, а его самого, будь он чуть менее устойчивым, обязательно бы выбросило в коридор.

Выражался водитель на языке Кан-Амьера, а наша учительница французского языка предпочитала обходить ругательства стороной. Всё, что мне удалось различить — «несчастье» и «колесо».

Благо, физически никто не пострадал. Зато все мы, пожалуй, весьма ощутимо впечатлились…