Уроки госпожи Орловой

Глава 1

Запах соли и пыли въелся в потрепанный саквояж, в шерсть старого салопа, даже, казалось, в кожу ладоней. Анна Орлова сидела в углу кареты, подаренной ей на дорогу последней подругой матери, и старалась не смотреть в окно. За стеклом проплывали унылые равнины, редкие перелески и вдруг как выкорчеванные зубы земли — карьеры, а за ними силуэты заводов, черные и дымные. Это был уже не ее мир. Ее мир остался там, позади: уютная, пусть и бедная, гостиная с потрескавшимся лаковым роялем, портрет отца в мундире, запах чая и воска. Мир, который кончился вместе с последней горстью медяков в кошельке и вежливым, но неумолимым письмом от управляющего имением.

Карета свернула с почтового тракта, заскрипела по щебеночной дороге и остановилась. Анна взглянула в окно и замерла.

Особняк Рябининых не был красивым. Он был новым. Огромным, из рыжеватого кирпича, с белыми лепными гирляндами, которые казались прилепленными наспех, и высокой чугунной оградой, напоминавшей то ли дворец, то ли тюрьму. Ни тени запущенного дворянского гнезда, только демонстративная, натужная свежесть.

— Приехали, барышня, — глухо сказал кучер, не глядя на нее.

Дверь открыла горничная в слишком ярком, кричаще-синем платье и белоснежном, но грубом переднике. Ее взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по Анне — от скромной, но качественной шляпки до поношенных, но хорошо вычищенных ботинок.
— За мной. Барин ждет.

Холл оглушал. Полированный паркет блестел, как лед. С потолка свисала люстра из граненого стекла — слишком большая, слишком тяжелая для этого пространства. На стене огромная, нелепая картина: олень на скале, писаная яркими, ядовитыми красками. И запах. Неуловимый коктейль из мебельного лака, воска для полов и чего-то чужого, промышленного, может, того же дыма, что висел над заводами.

Горничная привела ее не в гостиную, а в кабинет. Комната была просторной, заставленной тяжелой дубовой мебелью. Но дуб был не старый, не темный от времени, а новый, желтоватый. За массивным письменным столом сидел человек.

Семен Игнатьевич Рябинин не был похож на Аннины представления о «купце». В нем не было сытой важности. Он был сух, поджар, с живыми, острыми глазами, в которых светился не ум, а какая-то хищная сметка. Его костюм — дорогой, но сидевший на нем чуть мешковато, как на вешалке.
— Орлова? — спросил он, не поднимаясь. Голос был хрипловатым, без всякой придыхательной вежливости.
— Так точно, Анна Львовна, — тихо, но четко ответила она, не опуская глаз.
— «Так точно»… — он усмехнулся одними уголками губ. — Служила у кого?
— Я не служила, Семен Игнатьевич. Давала частные уроки.
— То есть, без места была. — Он констатировал факт. — Ладно. Грамоте учить умеешь? Чтение, письмо, цифирь?
— Умею. Французский и английский языки, история, география, основы музыки и рисования.
— Музыка… — он махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи. — Дочерей двоих. Марья, десять лет, Агриппина, восемь. Дикие как лошади в степи. Мать их… не справляется. Твоя задача чтоб через год могли стишок сказать при гостях и не есть пальцами с ножа. Поняла?

Анна почувствовала, как по спине пробежала волна жара от унижения. Она дочь полковника Орлова, которую хвалили за успехи в Смольном институте (куда, увы, не хватило средств поступить), — должна была учить диких девочек не есть с ножа.
— Поняла, — выдавила она.
— Жалование двадцать пять рублей в месяц, стол, комната. Выходной раз в месяц, по согласованию. Порядки здесь мои. Сплетни, барские замашки не потерплю. Делаешь дело, будешь уважаема. — Он откинулся на спинку кресла, впиваясь в нее взглядом. — Кстати, а отец твой, Лев Николаевич… Он с Кавказской войны вернулся?
Анна вздрогнула. Откуда он знал?
— Вернулся. Скончался три года назад.
— Жаль. Честный был офицер. Не по чину честный. — В его голосе прозвучала неожиданная, горькая нота. Потом он тряхнул головой, снова стал деловым. — Ладно. Аграфена, — крикнул он горничной, стоявшей у двери, — отведи барышню в ее комнату. Потом детям представь.

Комната, отведенная Анне, была маленькой, но чистой. Окно выходило во внутренний двор, на конюшни. На кровати жесткий тюфяк, на столе кувшин с водой и опрокинутый стакан. Ни зеркала, ни комода. Только простой шкаф для платья. Это была комната не для барышни, даже бедной. Это была комната для прислуги.

Анна поставила саквояж на пол, сняла шляпку и подошла к окну. Во дворе двое конюхов что-то кричали друг другу, смеясь грубым, открытым смехом. Откуда-то доносился стук молота по наковальне. Мир звуков и запахов здесь был иным — грубым, мужским, лишенным полутонов.

Она закрыла глаза. В ушах еще звенел тот хрипловатый голос: «Не по чину честный». Что он хотел этим сказать? Упрек? Признание? Или просто констатировал факт, как и ее безместность?

Стук в дверь заставил ее вздрогнуть.
— Барышня? Барин зовет. Детей представлять.

Анна глубоко вздохнула, поправила воротник и выпрямила спину. Первый урок начинался. Урок смирения. Но где-то в глубине, под толщей страха и обиды, шевельнулось что-то острое, почти вызов. «Делаешь дело будешь уважаема». Хорошо, Семен Игнатьевич. Посмотрим.