Уроки госпожи Орловой

Глава 3

— Вы, должно быть, шокированы, — сказал он наконец, разбивая молчание.
— Я... стараюсь составить представление, — осторожно ответила Анна.
— Представление о варварском логове? — в его голосе прозвучала горечь. — Вы правы. Здесь всё куплено, но ничего не создано с любовью. Это музей плохого вкуса, населенный дикарями.
Анна посмотрела на него. Он говорил с искренней болью, но в этой боли было что-то театральное, позерское.
— Я вижу книги, — сказала она, указывая на забитый томами шкаф в углу. — И я вижу мольберт. Значит, не всё так безнадежно.
— Книги мои, — быстро ответил он. — Как и краски. Отец считает это барской причудой. «Дело, — говорит он, — должно пахнуть потом, а не скипидаром». Вы только вдумайтесь в эту поэзию!
Он нервно прошелся по комнате.
— Он построил эту... эту крепость из кирпича и денег, чтобы доказать всему миру, что он не крестьянин. Но сам-то он из нее не вылезает. Душой. Он здесь, в каждом кричащем завитке лепнины, в этой ужасной картине с оленем в холле. Это его крик. Грубый, безвкусный, но... громкий.

Анна слушала, и странное чувство охватило ее. Этот молодой человек был первым, кто заговорил с ней на ее языке — языке чувств, образов, культурных аллюзий. Но в каждом его слове сквозило такое презрение к миру, который его кормил и одевал, что ей становилось неловко.
— А вы? — неожиданно для себя спросила она. — Вы здесь живете. Вы часть этого дома.
Дмитрий остановился и посмотрел на нее. В его взгляде была внезапная уязвимость.
— Я заложник, Анна Львовна. Заложник его денег и своих собственных слабостей. Я хочу уехать в Париж, писать... Но для этого нужны краски, холсты, крыша над головой. И он дает мне это, напоминая каждый раз, что я «бездельник» и «мечтатель». — Он горько усмехнулся. — Вы, наверное, презираете меня сейчас.
— Я никого не презираю, — честно сказала Анна. — Я только пытаюсь понять правила этого нового для меня дома.
— Правила просты, — дверь внезапно распахнулась, и в комнату вошел Семен Игнатьевич. Он стоял на пороге, засунув большие пальцы за жилет, и его острый взгляд переходил с сына на Анну и обратно. — Правила делать то, что должен. Ты, Дмитрий, должен был к обеду привезти чертежи от инженера Белова. Где они?
Дмитрий побледнел.
— Я... забыл. Я был занят...
— Занят мазаньем, — резко закончил отец. Его голос, тихий и опасный, резал воздух, как бич. — Инженер ждет. Дело стоит. А ты «занят». Иди сейчас же, садись в тарантас и вези. Не явишься с бумагами к ужину на следующую высылку денег можешь не рассчитывать.
Лицо Дмитрия исказилось от обиды и бессилия. Он бросил на отца взгляд, полный ненависти и стыда, и, не сказав больше ни слова, выбежал из комнаты.

Семен Игнатьевич повернулся к Анне. В его взгляде не было ни извинения, ни смущения.
— Видели? — спросил он отрывисто. — Из него, как из пустого, тянет. Одни блажные мысли. Ваша задача чтобы с девочками не вышло того же. Не блажь, а порядок. Ум и порядок. Поняли?
— Поняла, — тихо ответила Анна.
Он кивнул, еще раз окинул ее тяжелым, оценивающим взглядом и вышел, хлопнув дверью.

Анна осталась одна среди игрушечного хаоса. В ушах звенели два голоса. Один тихий, полный страданий и презрения к «грубому» миру. Другой резкий, как удар топора, отрицающий всё, кроме «дела».
Она подошла к окну. Во двор, звеня колокольчиком, вылетел тарантас, запряженный парой вороных. На облучке сидел Дмитрий, сутулясь, как будто стараясь стать меньше. Он выглядел не хозяином, а наказанным мальчишкой.
Анна отвернулась. Ей вдруг стало жаль их обоих. И сына, разрывающегося между мечтой и унижением. И отца, который знал только один язык — язык силы и воли и пытался на нем высечь что-то правильное в своем ребенке.
Она вздохнула и начала собирать разбросанные игрушки. Работа успокаивала. Пока она наводила порядок, в голове уже складывался план на завтра. Урок чистописания. Буквы должны быть ровными, как шеренги солдат. Но между строк она, возможно, сможет провести и другую, незримую линию. Линию, отделяющую простую грубость от силы, а утонченность от слабости. Первый урок только начинался.