Уроки госпожи Орловой

Глава 6

На следующий день в особняке царила гробовая, приглушенная тишина. Даже девочки, обычно непоседливые, ходили на цыпочках, сглатывая вопросы, которые читались в их широко раскрытых глазах. От Аграфены они уже знали, что «на заводе беда» и «тетя Анна помогала». Это знание смотрело на Анну со столбиков цифр в тетрадях по арифметике, они были написаны особенно старательно, будто дети пытались своим усердием компенсировать ужас внешнего мира.

Семена Игнатьевича не было видно. Он уехал в город в полицию, к губернскому инженеру, в больницу. Его отсутствие ощущалось физически, как снятое давление. Дом выдыхал, но это была не свобода, а тревожное ожидание.

После обеда, в час, обычно отведенный для чтения, в детскую вошел Дмитрий. Он выглядел бледным и возбужденным, держа в руках не книгу, а свежий, пахнущий типографской краской номер московской газеты.
— Анна Львовна, девочки, вам должно быть интересно... Я выписываю, — он нервно развернул листы. — Здесь есть заметка о новых методах в педагогике... И детский фельетон...

— Дмитрий Семенович, — мягко, но твердо прервала его Анна. — Мы сегодня читаем «Детские годы Багрова-внука». Аксаков. Это о детстве, о природе. Мне кажется, это сейчас уместнее.
В ее тоне не было вызова, лишь спокойная уверенность, приобретенная вчерашним днем. Дмитрий взглянул на нее, и в его глазах мелькнуло что-то обидчивое.
— Конечно, — пробормотал он. — Вы лучше знаете.
Он опустился в кресло у окна, откуда открывался вид на черный, закопченный палец разрушенного цеха, и уставился в газету, но было ясно, что он не читает.

Вечером, когда Анна спускалась в столовую, она застала в гостиной редкую сцену: Дмитрий, стоя у камина, что-то горячо доказывал своей матери, Пелагее Петровне. Та была полной, когда-то красивой, а теперь усталой женщиной в дорогом, но безвкусном шелковом платье. Она слушала сына, беспомощно поводя большими, влажными глазами, и шептала:
— Митенька, папенька сам все решит... Не гневи его...
— Решит! Как всегда решит! Деньги зальют, как грязной водой! — голос Дмитрия дрожал от сдерживаемых эмоций. — А о душах кто подумает? Об искусстве? Я ему вчера опять про библиотеку... Он посмотрел на меня, как на пустое место, и сказал: «Пока своих покойников не похоронил, не до твоих книжек». Мама, это же бесчеловечно!
— Он устал, Митя, — тихо сказала Пелагея Петровна. — У него на сердце...
— У него вместо сердца счетная книга! — выпалил Дмитрий и, заметив Анну на пороге, резко оборвал себя. Его лицо исказилось гримасой стыда и досады. Он отвернулся к камину.

Ужин проходил в ледяном молчании. Пустое место во главе стола нависало над всеми. Пелагея Петровна вздрагивала при каждом скрипе двери. Дмитрий нервно теребил салфетку. Только девочки, под влиянием всеобщей подавленности, ели тихо, украдкой поглядывая на Анну, как на якорь.

Вдруг со двора донесся грохот колес, топот копыт, резкие окрики. Все замерли. Через минуту в столовую вошел Семен Игнатьевич.
Он был в том же порванном и закопченном сюртуке, словно не заезжал в город переодеваться. Лицо его было серым от усталости, но глаза горели тем же холодным, сосредоточенным огнем. Он молча прошел к своему месту, тяжело опустился на стул и, не глядя ни на кого, налил себе стакан водки из графина, опрокинул его одним движением. Горло содрогнулось. Поставил стакан на стол с глухим стуком.
— Хоронили, — отрывисто бросил он в тишину. — Вдовы выли. Сироты ревут. Чиновники из губернии карман набивают, глаза отводят. Двадцать тысяч штрафу. Плюс пенсии. Плюс новый цех. Сорок, не меньше.
Пелагея Петровна ахнула и закрыла лицо платком. Дмитрий побледнел еще сильнее.
— Сорок тысяч... — прошептал он. — На эти деньги можно было бы...
— Можно было бы цех новый отстроить и людей не хоронить! — оборвал его отец, впервые подняв на него взгляд. В этом взгляде была такая сконцентрированная ярость и презрение, что Дмитрий физически отшатнулся. — Ты хочешь сказать, на эти деньги твою дурацкую библиотеку можно было возвести? Да? Так скажи!
Дмитрий молчал, сжимая край стола до побеления костяшек.
— Отец, это же... просвещение... будущее... — выдавил он наконец.
— Будущее?! — Семен Игнатьевич ударил кулаком по столу, зазвенела посуда. — Будущее сейчас там, в земле, три ящика! И завтра, если я цех не запущу, еще триста человек без куска хлеба останутся! Их будущее! Твое будущее, барчук, на моем настоящем стоит! На костях и на деньгах, которые я не украл, а заработал! Ты это хоть в своей голове из слоновой кости понять можешь?!
— Я не желаю стоять на костях! — вскрикнул Дмитрий, вскакивая. Его голос сорвался на фальцет. — Я не хочу этих денег, этих проклятых, вонючих денег! Я хочу...
— Чего ты хочешь? — Семен Игнатьевич поднялся медленно, и его тихий голос стал еще страшнее крика. — Красиво жить? Чужими страданиями брезговать? Стишки мне тут читать, когда у меня завод в крови? Или, может, ты вчера, когда тут горело, поехал бы раны перевязывать, как Анна Львовна? А? ПОЕХАЛ БЫ?!
Последнюю фразу он выкрикнул, и она повисла в воздухе, как пощечина. Дмитрий стоял, трясясь всем телом, его лицо было искажено такой мукой и стыдом, что Анне стало больно смотреть. Он не поехал. Он остался. Он слушался отца.
— Нет... — еле слышно выдохнул он.
— То-то же, — с мертвой, ледяной удовлетворенностью произнес Семен Игнатьевич. — Так что не учи меня, как распоряжаться моим. Садись, ешь или иди к себе мазать.

Дмитрий не сел. Он повернулся и, пошатываясь, вышел из столовой, не глядя ни на кого. На его месте осталась зияющая пустота, полная унижения и ненависти.

Семен Игнатьевич тяжело опустился на стул и провел рукой по лицу. Вдруг он повернул голову к Анне, сидевшей неподвижно, стараясь стать невидикой.
— А вы, — сказал он, и в его голосе уже не было ярости, только усталая констатация, — вчера дело сделали. Спасибо.
Это было сказано просто, без пафоса. Как констатация факта: «Дрова нарубили». Но для Анны эти два слова значили больше, чем все восторги Дмитрия. Это было признание от человека, который не разбрасывался словами зря.
— Я только помогала, — тихо ответила она.
— Помогала это много, — он отрезал кусок хлеба, но не стал есть, лишь вертел его в пальцах. Потом взглянул на девочек, которые застыли, боясь пошевелиться. — Чего уставились? Ешьте. Жизнь, она такая. Однажды праздник, другажды похороны. Надо и то, и другое пережить. И уроки не бросать. Поняли?
— Поняли, папенька, — хором прошептали Марья и Груня.