Уроки госпожи Орловой

Глава 7

Прошла неделя после взрыва. Ритм жизни насильственно вернулся к привычной колее, но трещина, пролегшая через дом, не затянулась. Она лишь стала глубже и невидимее, как внутренний разлом в скале.

Раны на территории завода прикрыли досками, дым рассеялся, но запах гари еще витал в воздухе в безветренные дни, напоминая всем о случившемся. Семен Игнатьевич с головой ушел в спасение предприятия: ежедневные поездки в город, переговоры с кредиторами, закупка материалов для нового цеха. Он уезжал затемно и возвращался за полночь, от него веяло холодом ночных дорог, табаком и нечеловеческой усталостью. На общих ужинах он почти не появлялся.

Дмитрий, напротив, словно затаился. Он не появлялся в детской, не пытался завести разговоры при Анне. Он или запирался в мастерской, или уезжал в город «к знакомым», как небрежно сообщала Пелагея Петровна, вздыхая. Возвращался он оттуда с неестественным блеском в глазах и легким запахом дорогого вина и духов, чуждых суровому уральскому воздуху. Он будто отряхивал с себя прах этого места, этой трагедии.

Анна же, пользуясь относительным затишьем, решилась на небольшое, но важное для нее дело. В один из выходных дней, оставив девочек под присмотром Аграфены, она надела свое самое скромное платье и, взяв с собой небольшую корзинку, отправилась в поселок при заводе, где жили семьи рабочих.

Ей нужно было увидеть. Не сквозь призму страха или жалости, как в день катастрофы, а своими глазами, при свете дня. Улицы поселка были грунтовыми, ухабистыми, с покосившимися заборами. Избы, в основном, были крепкими, но скученными, с крошечными окнами. Возле колодца стояли женщины с коромыслами, их лица были огрубевшими от работы и забот. Они замолкали, увидев ее, и провожали недоверчивым, изучающим взглядом. Она была здесь чужой не только по сословию, но и по самому своему виду, по плавности движений, по той незримой пленке образования и другого прошлого, что отделяла ее от них.

Анна подошла к одной из изб, где, как она узнала от фельдшера, жила вдова одного из погибших, Василиса, с тремя малыми детьми.
— Здравствуйте, — тихо сказала Анна, когда дверь приоткрылась, и в щели показалось испуганное, осунувшееся лицо молодой женщины. — Я... я помогала в день... в тот день. Принесла вам кое-что для детей.

Она протянула корзинку, где лежали завернутые в чистую ткань пряники, кусок мыла и несколько мотков прочной шерсти для носков. Не милостыня, а именно помощь — практичная, без унижения.

Василиса смотрела на нее широко раскрытыми, сухими от выплаканных слез глазами.
— Кто вы будете? — хрипло спросила она.
— Я Анна. Я работаю в доме у Рябинина. Учу его дочерей.
Лицо вдовы дрогнуло. В нем вспыхнула сложная смесь благодарности, горечи и подозрения.
— Барышня... Зачем? Хозяин пенсию назначил, хватит на хлеб.
— Это не от хозяина. Это от меня, — честно сказала Анна. — Мне... было важно прийти.

Она не знала, как объяснить этот порыв. Неловкое чувство вины человека, который сыт и обут, перед тем, кто потерял все? Или что-то большее? Женщина молча взяла корзинку, кивнула, и дверь тихо закрылась. Ни благодарности, ни проклятий. Просто принятие факта — есть те, у кого горе, и те, кто приходит со стороны, с пряниками. Они живут в разных мирах.

Возвращаясь обратно, Анна почувствовала себя не лучше, а хуже. Ее маленькая акция доброй воли показалась ей теперь каплей в море. Она увидела не абстрактных «сирот», а конкретную Василису с ее опустошенным взглядом, и этот взгляд преследовал ее.

Войдя в дом через черный ход, чтобы не привлекать внимания, она столкнулась в полутемном коридоре с Дмитрием. Он только что вернулся. На нем был легкий дорожный плащ, пахнущий морозом и чужим табаком.
— Анна Львовна! — его лицо оживилось неестественно яркой улыбкой. — А я вас искал. Вы только поглядите, что я привез!

Он схватил ее за локоть (его прикосновения стали настойчивее) и потащил в гостиную. На круглом столе лежала большая, плоская коробка, перевязанная шелковой лентой.
— Из Петербурга, с оказией! Открывайте!

Анна, смущенная и уставшая от своей поездки, развязала ленту. Под тонкой папиросной бумагой лежало платье. Не просто платье, а шедевр портновского искусства: воздушная бледно-сиреневая тафта, отделанная кружевом ручной работы и мелкими, будто росянка, жемчужинами. Оно было прекрасно. И совершенно немыслимо здесь, в этом доме, для ее положения.
— Дмитрий Семенович... это ошибка, — тихо сказала она, отступая на шаг.
— Никакой ошибки! — воскликнул он. — Я видел его в витрине у модистки на Невском и сразу подумал о вас! Цвет ваших глаз, когда вы задумываетесь... Оно должно быть вашим! Это же поэзия в материи!

Он был пьян не от вина, а от собственного порыва, от желания совершить красивый, романтический жест, который зачеркнет всю окружающую грубость, в том числе и его собственное бессилие.
— Я не могу принять это, — сказала Анна тверже. — Это непозволительно дорого. И... неуместно.
— Неуместно? — его лицо помрачнело. — Вы хотите сказать, что неуместно среди этого... этого великолепия? — он иронично обвел рукой гостиную с ее безвкусной роскошью. — Напротив! Только вы можете облагородить это место! Вы как этот цветок среди угля! — Он схватил ее руку. — Анна, вы же понимаете... Я задыхаюсь здесь! А вы... вы одна, кто дышит со мной одним воздухом. Воздухом мысли, красоты...