Уроки госпожи Орловой

Глава 8

В этот момент дверь в гостиную открылась. На пороге стоял Семен Игнатьевич. Он стоял, не снимая зимней дохи, с нахохленным снегом на плечах, и его острый взгляд скользнул от взволнованного лица сына к руке, сжимавшей Аннину, а затем к роскошному платью, лежащему на столе, как обвинение.

Тишина повисла густая и липкая.
— Объясняй, — тихо сказал Семен Игнатьевич. Одно слово, ледяное и тяжелое.
Дмитрий резко отпустил Аннину руку, словно обжегшись.
— Я... привез подарок Анне Львовне. В знак благодарности за ее... заботу о сестрах.
— Благодарность, — отец медленно вошел в комнату, снял доху и бросил ее на кресло, не сводя глаз с платья. — А почем благодарность-то? Во сколько оценил?
— Это не ваше дело! — вспыхнул Дмитрий. — Я трачу свои деньги!
— Свои? — Семен Игнатьевич усмехнулся коротко и беззвучно. — Чем ты их заработал? Мазаньем? Или они с неба упали в твой барский карман? Мои деньги, Дмитрий. Мои. И если уж тратишь их на благодарность, то, может, вспомнишь про вдов Василис, у которых дети щи без мяса хлебают? Им платьице сиреневое не привез?

Дмитрий побледнел как полотно. Удар был точен и беспощаден.
— Вы... вы всегда всё сводите к деньгам! К грязи! Вы не способны понять...
— Я способен понять, что моя гувернантка получает жалованье за работу, а не подачки за красивые глаза, — перебил его отец. Его взгляд наконец перешел на Анну. В нем не было гнева на нее, лишь холодное, изучающее разочарование. — А вы, Анна Львовна? Вам, по вашему барскому разумению, подобает такие подарки от сына хозяина принимать?
Это был самый страшный вопрос. Он бил не по Дмитрию, а по ней. По ее чести, которую она так лелеяла.
— Нет, Семен Игнатьевич, — ответила она, и голос ее не дрогнул, хотя внутри все сжалось в комок. — Это неподобающе. Я уже отказалась. Дмитрий Семенович не совсем правильно меня понял.

Дмитрий смотрел на нее с таким выражением предательства и боли, будто она вонзила ему нож в спину. Он думал, она его союзник, а она отступила, выставив его одного сумасбродным мечтателем.
— А, понял, — прошипел он. — Тоже испугалась. Испачкаться боитесь. Ну что ж... Извините за беспокойство.
Он схватил платье с стола, скомкал дорогую ткань в грубый ком и, не глядя ни на кого, выбежал из гостиной. Через секунду донесся звук хлопнувшей где-то вдалеке двери.

Анна и Семен Игнатьевич остались одни. Запах снега с его одежды смешивался с пылью и запахом воска.
— Смотрите, — сказал он тихо, глядя на дверь, в которую скрылся сын. — Образованный человек. Чувства тонкие. А на деле ребенок. Игрушки дорогие дарить, когда кругом голод. И в упор не видит. — Он повернулся к Анне. В его усталых глазах была какая-то странная, утомленная ясность. — Вы в поселок сегодня ходили. К вдове.
Анна вздрогнула. Как он узнал?
— Я... да.
— Зачем?
— Хотела помочь. Хотя бы так.
— Помочь, — он покачал головой. — Благородно. Бесполезно, но благородно. А он... ему в голову такое не придет. Ему свой позор дороже чужих сирот. — Он помолчал. — Платье это... не принимайте, запутаетесь. Он не на вас смотрит. Он на призрак какой-то, на барышню из романа. А вы... вы покрепче будете. Я это в день взрыва понял.

Он не стал ждать ответа, развернулся и вышел, тяжело ступая по паркету. Анна осталась одна посреди пышной, бездушной гостиной. На полу валялась оторванная шелковая лента от коробки. Яркий, жалкий след несостоявшегося романтического жеста.

Она подняла ленту. Шелк был холодным и скользким. Она понимала теперь, что Семен Игнатьевич был прав. В своем грубом, беспощадном стиле — прав. Дмитрий искал в ней не ее саму, а спасение от самого себя, от своего стыда и беспомощности. Ее отказ от платья был не только соблюдением приличий. Это была защита. Защита от того, чтобы стать всего лишь красивым призраком в чужой драме, украшением для чужого побега от реальности.

И эта реальность, жестокая и неприглядная, теперь имела для нее два лица: скорбное лицо вдовы Василисы и усталое, всепонимающее и всеосуждающее лицо Семена Рябинина. А Дмитрий... Дмитрий оставался где-то в стороне, с его комом дорогой, ненужной тафты, обиженный на весь мир за то, что мир не соответствует его прекрасным чертежам.

Трещина прошла не только между отцом и сыном. Она прошла теперь и через ее собственное сердце, разделяя наивную симпатию к мечтателю и пугающее, растущее уважение к силе того, кто, не глядя по сторонам, несет на своих плечах всю тяжесть реального мира — со всеми его взрывами, вдовами и невозможностью красивых жестов.