Уроки госпожи Орловой

Глава 9

Следующие дни стали для Анны временем внутренней изоляции. Дмитрий избегал ее. Его можно было иногда видеть мрачно прогуливающимся по зимнему саду или слышать за стеной нервные, обрывистые мелодии на рояле, полные неразрешенных диссонансов. Его обида витала в воздухе отдельным, холодным облаком.

Семен Игнатьевич, напротив, после случая с платьем стал обращаться к ней как-то иначе. Не мягче — с ним это было невозможно, но с долей настороженного признания. Он стал изредка, мимоходом, спрашивать ее мнение о детях, об их успехах, не как хозяин о слуге, а как деловой партнер о компетентном специалисте.
— Как Марья с арифметикой? — мог бросить он, забегая в детскую перед отъездом.
— Лучше, чем с французским, — отвечала Анна. — У нее ум практический.
— Практический... Это хорошо, — кивал он, и в его глазах мелькало что-то вроде одобрения. — Мир на глаголах не стоит. На цифрах стоит.

Это было немного. Но в этой новой простоте общения не было ни тени того удушливого покровительства, которым веяло от подарка Дмитрия.

Развязка наступила неожиданно и со стороны, откуда ее никто не ждал. В дом пришло приглашение: местное «Общество любителей музыкального и драматического искусства» (состоявшее в основном из чиновников, их жен и пары самых преуспевающих купцов, жаждущих прослыть просвещенными) устраивало благотворительный вечер в пользу «сирот и вдов недавней трагедии». Приглашение, разумеется, было адресовано семейству Рябининых.

Пелагея Петровна пришла в радостное волнение. Выход в свет! Возможность показать новые туалеты, бриллианты (которые муж, щедрый на это, ей регулярно покупал) и, главное, статус. Она засуетилась, принялась обсуждать с горничными, что надеть.
— И вы, Анна Львовна, конечно, поедете с нами, — заявила она как-то за обедом, обращаясь к Анне. — Вы же будете присматривать за девочками. И вам, право, не помешает развеяться.

Анна собиралась было вежливо отказаться, предвидя все муки подобного мероприятия для себя — бедной гувернантки среди спесивого общества, но ее опередил Семен Игнатьевич.
— Правильно, — сказал он, не глядя на нее, разрезая мясо. — Поедете. Девочек покажете и себя... покажете.
В его голосе был странный, нечитаемый оттенок. Дмитрий, сидевший напротив, мрачно уставился в тарелку.

Вечер настал. Особняк купца первой гильдии Шлыкова, где проходил вечер, блистал огнями. Анна, в своем единственном приличном темно-синем шерстяном платье, скромно отделанном кружевным воротничком, чувствовала себя серой мышью среди пестрых, щебечущих пав. Девочки, в одинаковых белых платьицах с голубыми лентами, робко жались к ней. Пелагея Петровна в малиновом бархате и изумрудах излучала счастливое, растерянное величие. Дмитрий, в идеально сшитом фраке, был бледен и молчалив, его взгляд скользил по залу с привычным презрением.

А Семен Игнатьевич... Семен Игнатьевич был неожиданно спокоен. В новом, чуть скрипевшем на плечах сюртуке, он держался с той немного угловатой, но неоспоримой уверенностью человека, который знает себе цену и не нуждается в одобрении этого круга. Он кивал знакомым купцам, сухо отвечал на поклоны чиновников, и его острый взгляд, казалось, мгновенно оценивал стоимость люстры, фальшь в улыбке и прочность паркета.

Вечер начался скучными речами о благотворительности, за которыми последовал любительский спектакль — отрывок из какого-то водевиля. Актеры-чиновники переигрывали, дамы в первых рядах сдержанно хихикали. Анна, сидя с детьми в конце зала, ловила на себе любопытные, оценивающие взгляды. Шепоток было слышно: «Рябининская гувернантка... Дворянка, говорят... Обеднела совсем...»

После спектакля начались танцы. Оркестр заиграл вальс. Дмитрий, будто очнувшись от спячки, вдруг резко направился через зал прямо к Анне.
— Анна Львовна, — сказал он громко, с вызовом в голосе, так, чтобы слышали окружающие. — Прошу вас на танец.
Это была не просьба, а демонстрация. Он бросал вызов всему залу, отцу, условностям. Он хотел представить ее как свою даму, свою союзницу по культуре среди варваров.

Все вокруг затихли, любопытство сменилось откровенным интересом к скандалу. Анна почувствовала, как кровь приливает к лицу. Она видела, как побледнела Пелагея Петровна, как остановился в дальнем конце зала Семен Игнатьевич, медленно поворачиваясь в их сторону. Его лицо было каменным.
— Дмитрий Семенович, я... не танцую, — тихо, но четко сказала Анна.
— Пустяки! Я научу вас! — настаивал он, протягивая руку. В его глазах горел азарт и та же болезненная потребность в жесте.

И тут к ним подошел Семен Игнатьевич. Он подошел неспешно, засунув большие пальцы за жилет.
— Сынок, ты чего гувернантку мою смущаешь? — спросил он спокойно, слишком спокойно. — Ее дело дети. А танцевать... — он обвел взглядом зал, тут и без нее дам хватит. Иди-ка пригласи дочку Шлыкова, хозяина дома. Дело полезное.

Это было убийственно. Свести его красивый, бунтарский порыв к «полезному делу», установлению связей. Дмитрий замер, его рука медленно опустилась. Он смотрел на отца с такой ненавистью, что казалось, воздух между ними закипит.
— Я не намерен... — начал он сквозь зубы.
— Намерен, — перебил отец. Его тихий голос прозвучал как щелчок бича. — Или тебе дома об этом напомнить?

Это был ультиматум. Публичный, унизительный. Дмитрий бросил на Анну взгляд, полный упрека как будто это она была виновата в его унижении, резко развернулся и направился к растерянной дочери хозяина.

Семен Игнатьевич повернулся к Анне. В его взгляде не было ни одобрения, ни сочувствия.
— Правильно сделали, что отказали, — отрывисто сказал он. — Не ваше общество. Нечего вам тут ломаться. — Он помолчал, глядя на кружащиеся пары, на своего сына, который, скованно держа в руках руку партнерши, напоминал манекена. — Он все играет. В благородство, обиду, любовь, может. Вам бы по ролям разойтись. Он себе принцессу какую выдумал, а вы... вы не в той пьесе.

Он не стал развивать мысль, кивнул и отошел, оставив Анну одну среди шелеста платьев и звуков вальса. Его слова падали в душу тяжелыми, неоспоримыми глыбами правды. «Не в той пьесе». Она была героиней не романтической драмы Дмитрия, а какой-то другой, более суровой, менее понятной истории. Истории, где правила диктовал этот грубый, страшный в своей прямоте человек.