Уроки госпожи Орловой

Глава 10

Вернувшись с того рокового вечера, Анна почувствовала, что воздух в доме окончательно выкристаллизовался, стал плотным и режущим, как ледяной туман. Она отказалась от спасения, от «своего» мира, и теперь ее решение висело между всеми ними — немым вопросом и немым же вызовом.

Дмитрий окончательно ушел в тень. Он почти не появлялся на общих трапезах, а если и появлялся, то сидел, отрешенный, будто присутствуя в другом измерении. Его обида на Анну за публичный отказ, помноженная на унижение от отца, превратилась в холодную, изящную отстраненность. Он теперь говорил с ней, если говорил, с вежливой, безупречной и убийственной учтивостью, как с дальней, малознакомой родственницей. Его дуэль с отцом продолжалась, но перешла в пассивную фазу: он не спорил, не протестовал, он просто не присутствовал, выжигая вокруг себя пространство молчаливым презрением.

Семен Игнатьевич, напротив, после истории с приглашением на танец, стал обращать на Анну больше внимания. Не личного — Боже упаси, а профессионального. Он стал иногда, вечером, после проверки дел у управляющего, заглядывать в детскую — не тогда, когда шли уроки, а позже, когда девочки уже готовились ко сну, а Анна приводила в порядок учебники и тетради.

Он не садился. Стоял у камина, если топили, или просто посреди комнаты, засунув руки в карманы, и задавал странные, обрывистые вопросы.
— Ну как они? Марья с цифрами справляется?
— Справляется. У нее аналитический ум.
— Аналитический... — он кивал, как будто пробуя это слово на вкус. — Это чтобы обмануть не дала?
— Чтобы просчитать последствия, — поправляла его Анна.
— Одно и то же, — парировал он. — Просчитаешь последствия — обмануть труднее. Ладно. А Груня?
— У нее добрая душа, но ленива.
— Доброта без дела дырка в кармане, — отрезал он. — Надо ее к делу приучать. Пусть... пусть счет ведет простой. Сколько на обед яблок съели. Или нитки для вышивки. Чтобы видела, откуда что берется и куда уходит.

Эти беседы никогда не длились дольше пяти минут. Он не ждал подробных ответов, скорее, думал вслух, используя ее как звучащее зеркало для своих мыслей о детях. Но в этой сдержанности, в этой деловой включенности было больше уважения, чем во всех прежних разговорах с Дмитрием о поэзии.

Однажды, в одно из таких вечерних посещений, он, поколебавшись, спросил:
— А князь Оболенский... Он вам, в самом деле, место предлагал?
— Да, — коротко ответила Анна, не поднимая глаз от тетради с диктантами.
— И отказались?
— Да.
Он помолчал, глядя на огонь в камине.
— Зря, что ли? — спросил он, и в его голосе не было насмешки, было неподдельное любопытство.
— Не знаю, — честно призналась Анна. — Но слово дано.
— Слово... — он усмехнулся, но на сей раз беззлобно. — Слово дело. Тоже, значит, аналитический ум. Просчитала последствия. — Он сделал шаг к двери, затем обернулся. — Князь этот... Фасад у него глянцевый, а задворки гнилые. Имения в долгах. Дочь его, та, для которой компаньонку ищут, говорят, с гувернером-французом историю имела. Там не разгуляешься вашему уму. Здесь... здесь хоть простор.

И он вышел, оставив ее в полном недоумении. Это была... забота? Странная, корявая, но попытка утешить, доказать, что ее выбор был если не благородным, то хотя бы практичным? Или просто еще один способ уколоть «их» мир, мир князей и чиновников, который он в глубине души презирал, но до которого все же не мог не тянуться?

Этот новый, причудливый мост между ними был хрупок и невысказан. Но он существовал. И Анна ловила себя на том, что ждет этих коротких, неловких вечерних визитов. В них была та же суровая честность, что и в день взрыва, только без крови и гари.

А потом случился мятеж. Не на заводе, а в детской...