В чужой мир без бонусов

Глава 5. Надежда. 12 апреля.

– Зачем тебе это? - Эмма сидела рядом со мной. Перед ней на столе лежала гора длинных меховых полосок, из которых американка плела круглые мохнатые коврики. - Разве английского не достаточно?

– Дело принципа, наверное, - я потерла затекшую шею. - Ну и какое-никакое, а развлечение.

– Вроде вязания, - хмыкнула Эмма. - Только бесполезнее.

– Это ведь странно, согласись. Жить в мире и не знать его языка.

– Да плевать. Всегда благодарила бога, что родилась в Америке. Пусть весь мир учит мой язык, а мне необязательно.

Я рассмеялась. Эмма явно не пыталась никого обидеть, просто говорила то, что думала.

– А я наоборот. Английский выучить не сложно, зато у меня с Павлом и Олесей есть тайный язык. Устроим заговор у вас под носом, вы и не заметите.

– Вы, русские такие, - согласилась Эмма, - можете. Никогда не знаешь, что у вас на уме. Ни один из моих знакомых не пыхтел бы над этими иероглифами часами. Без всякого результата.

– Зря ты, - я зевнула. Наши соседки рано ложились спать, только мы с Эммой задерживалась до полуночи. - Результат есть. Я четко отделила числительные и почти все местоимения.

– Ну расскажи, - предложила она вяло.

– Так то местоимений у них вообще нет. Вернее, их добавляют к словам. Например, в этом письме постоянно используется «тоше». Полагаю, его приписывают к глаголам. Это точно не окончание в нашем понимании, думаю, глаголы меняются по временам за счет приставок. Делаю допущение, что это «ты» или «вы». Скорее первое, письмо, как понимаю, личное.

– И с чего ты взяла, что оно читается как «тоше»? - проворчала Эмма. Однако слушала она меня внимательно.

– Снова допущение, согласна. Но пока для меня это мертвый язык, главное разобрать письменную часть. Возможно, когда-нибудь дойдет и до устной.

– Пойдем спать, ученый, - теперь зевнула Эмма и добавила английскую поговорку. - Утренний час стоит двух вечерних.

– У нас говорят, что утро мудрее, чем вечер, - согласилась я и аккуратно сложила свои сокровища, написанные на местном языке: список закупленных материалов для общины, случайно забытый управляющим маэрда; письмо неизвестного автора и кусок газеты - грязный и промасленный.

Утро встретило меня привычной холодной кашей и хмурым взглядом Хелены. Чем я не угодила немке было непонятно, но негатив она излучала с первого же дня.

– Ты просто симпатичная, - сказал Эмма, когда я попыталась у нее узнать причину такого отношения. - И молодая. Конкурентка, стало быть.

– В смысле?

– В том самом, - Эмма усмехнулась. - Хелена, как бы это сказать…

– Шлюха! - вдруг выдала слушавшая нас Жули. Мы с Эммой переглянулись.

– Э… Жули, милая, это очень нехорошее слово, - мягко сказала американка.

– Но ведь правда? - девушка нахмурила черные бровки. - Она спит с мужчинами. Разными!

– Это ее право. Мы же не в средних веках живем. Тем более денег она не берет, стало быть не… В общем…

– Понятно, - торопливо вставила я, - только я тут при чем? С чего она решила, что я собираюсь переходить ей дорогу? Вообще не про меня!

– Спрашивать ее не будем, - резюмировала Эмма. - Просто не обращай внимания.

– Если спит с мужчиной до свадьбы, то шлюха! - буркнула Жули в сторону. Эмма сделала вид, что не расслышала.

После завтрака все расходились на работу. Удивительно, но дело находилось каждому. Хелена работала на кухне, Эмма и Марика в мастерской. Жули помогала с детьми, а Хуанита - в местном подобии бара. Ну а я шла в школу. До обеда проводила занятия, а потом бежала на псарню.

– Покорми мелких, - попросил Луис-Хосе, едва я появилась на пороге. - Талита лапу порезала, займусь обработкой.

– Тебе помочь?

– Мелких покорми, тем и поможешь. Можешь в выгульник попробовать отправить, он пустой. Пора им выбираться из загона.

Щенки подросли. Все трое. Слабую самочку отогрели и откормили. Правда, подобрать прикорм вышло не сразу. Взрослых лердов кормили сырым мясом, смешанным с вареной кашей. А вот малышка такую смесь срыгивала. На второй день мы попробовали мясо отварить и перетереть до кашицы. И такое питание мелкой зашло. Через пару дней она перестала дрожать от холода, стала активнее, и Луис-Хосе унес обогреватели.

– Ну-ка, за мной. Давайте мои хорошие, - заворковала я, открывая загон. - Пойдем, пойдем.

Щенки выходили осторожно, прижимаясь к земле. Обнюхивали сухую траву, тянулись ко мне. А я тихо отступала к выходу. Однако, видимо, лимит доверия ко мне еще не был высок, за порог щенки переступать не решались.

– Сейчас вернусь, - пообещала я, задвинула створку и прошла в пристройку. Луис-Хосе оставил для щенков ведро с вареным мясом и кашей. Еда была теплой и пахла так вкусно, что в моем желудке заворочался голод.

– Ну, кто тут самый смелый? - я скатала шарик из каши и поводила им у черных мордашек. - За мной!

Самой смелой оказалась девчонка. Протиснулась между братьями и вывалилась на землю. Испугалась. Видимо, холодная земля оказалась непривычной после теплой и мягкой соломы загона.

– Умница, Чани, - ласково сказала я, засовывая липкий шарик каши в щенячью пасть. - Давай еще.

Самочка оторвала брюшко от земли и на нетвердых лапах сделала пару шагов. За ней потянулись и мальчишки.

– Вот и славно, - хвалила я щенков, раздавая шарики каши. - Вот и молодцы.

Собачьи дети осмелели. Начали наступать на меня, тыкать мордами, выпрашивая еду. Про то, что привычный закуток остался где-то позади, они уже забыли. И мне в голову пришла почти бредовая мысль. Собаки они ведь и в Африке собаки.

Правда, чтобы осуществить задуманное, мне пришлось заманить щенят обратно в здание. На улице я оставила только самочку.

– Сидеть, - велела мелкой, заводя шарик над ее головой так, чтобы щенку пришлось сесть, если не хочет потерять еду из виду. Самочка плюхнулась на попу, и я отдала ей кашу, несколько раз повторив. - Сидеть. Умница. Сидеть.

И так, пока не скормила треть ведра. Под конец девчуля с удовольствием садилась сама и сразу открывала пасть, готовая принимать лакомство. Я радовалась, смеялась и гладила щенка. Забываясь, звала ее Чани.