Ведьма поневоле и колдун на подхвате

​​​​Глава 4. Свет, тень и драные портки

Свет

Жара стояла такая, что мухи дохли на лету. Я сидел в своей избе раздетый, потягивал прохладный эль из глиняной кружки — не ради вкуса, а чтобы заглушить мысли о том, как эта деревня забыла, кем я был. Владыкой тьмы, между прочим. Эль, правда, с задачей не справлялся: мысли не тонули в хмеле, а всплывали, как дохлая рыба — пузом вверх, с душком воспоминаний. Над очагом висел старый амулет, когда-то мерцавший синим, а теперь — кусок потускневшего железа. Магия уходила, в груди пустело… но репутация пока держалась. При упоминании моего имени селяне дёргались, как от укуса осы.

Я пнул плетёную корзину у ног. Изнутри раздался писк и шуршание. Эта кикимора с самого края Гнилого болота пыталась стащить у какой-то тётки ребёнка себе на обед, но стала моей добычей. Раньше таких тварей я испепелял взглядом — слишком ничтожны. Теперь они — единственный источник, откуда я могу черпнуть силу, которой едва ли хватит напомнить, кто я.

Я наклонился, резко распахнул крышку корзины. Существо, похожее на карлика, покрытое мокрой, землисто-зелёной шерстью, с перьями вместо волос, съёжилось, сверкнув жёлтыми глазками. От кикиморы несло тиной и страхом.

Я протянул руку, напряг остатки былой мощи и подцепил магию кикиморы. Из её спины вытянулась тусклая, словно гаснущая свеча, ниточка. Жалкие крохи, но мне хватит. Я втянул эту силу, и на миг искра внутри вспыхнула, как старый костёр. Ощущение укололо и тут же растворилось, оставив привкус гнили и азарт. Кикимора запищала, обмякнув. Я захлопнул крышку. Надо вынести, пока не завоняла.

Раньше одним чихом я испепелял целые стаи таких. Теперь выжимаю их, как сок из ягод. Пусть магия уходит, но у меня хватает знаний, чтобы добыть силу. Мои тайники — золото и артефакты, спрятанные от селянских лап, — ждут своего часа. Деревня думает, что я пал? Что они наказали меня? Пусть. Они не знают, что в моих тайниках хватит монет, чтобы заставить их деревню кланяться мне до земли.

Стук в дверь вырвал меня из мыслей. То ли гость, то ли гром, то ли сова, врезавшаяся в крышу — в этой глуши все три варианта случались чаще, чем хотелось бы. Стук повторился, упорный, с намёком «открывай, или выломаю». Я вздохнул, отставил кружку и поплёлся к двери в чём был. То есть ни в чём.

На пороге застыла знахарка Велена, женщина в уважаемом возрасте, с лицом мрачнее грозовой тучи, глазами чёрными, как угли, и взглядом, как у человека, который в жизни смеялся только раз, и то случайно, когда пиявка вцепилась в соседа. Велена единственная в деревне, кто не шарахался от меня. Но она и не кланялась, как в старые дни. В одной руке она держала узелок, пахнущий пирогом с капустой. Другой теребила оберег на шее. Её приход удивил меня так, что даже эль показался горьким.

— Свет… — Она осеклась, окинув меня взглядом. Щёки её вспыхнули, как у девицы на ярмарке. — Портки бы надел.

— Можно подумать, ты не видала мужиков без порток, — буркнул я и отступил в избу, не приглашая, но и не прогоняя.

Портки нашлись под лавкой. Я их натянул, чтобы не смущать её нежную душу. Велена вздохнула с облегчением, словно я только что снял проклятие. Она шагнула в комнату, будто переступила через собственную гордость, бросила узелок на стол — не то с досадой, не то с усилием, поправила серебристую косу и сложила руки на груди.

Я взялся за кружку, ожидая, пока она заговорит.

— Мой сын пропал, — сказала она сухо, но с тенью мольбы. — И не только он. Нужен ты, Свет.

Я замер, не донеся кружку до рта. Она назвала меня по имени. Не иродом окаянным, не колдуном проклятым, даже не язвительно владыкой тьмы, а просто по имени. Дело дрянь.

— С каких пор? — прищурился я, не сдержав насмешку. — Вы же думаете, я ем кошек и вызываю бесов по пятницам.

Она стиснула оберег так, что побелели костяшки. Неужто считала, это защитит от меня? Теперь, впрочем, и защита от меня не нужна.

— Альдрик ушёл за дровами — сгинул. Всемил проверял ловушки в лесу — пропал. Матвей пошёл за клюквой — три дня ждём. Следы ведут к одной поляне. И всё. — Она запнулась. — Только сапоги остаются, будто лес их разул и схрумкал, как леденцы.

— Похоже, ваши мужики просто от жён сбежали, — хмыкнул я. — Кто бы их винил?

Велена сверкнула глазами, но колкость проглотила.

— Это не зверь. Признаков нет, и мы не знаем, что происходит, — продолжала она. — Жёны плачут, дети спрашивают, где отцы. Я их слёзы вижу каждый день, когда таскаю отвары.

Мысль о возможной твари, похищающей мужиков, зажгла искру в груди. Тварь должна быть похитрее и ловчее кикиморы, а значит, магии в ней побольше. Это мой путь к былой силе. Поймаю, выжму, и деревня снова вспомнит, кто такой Свет, Владыка тьмы.

— А мой сын, — продолжала Велена, — пошёл на рассвете наловить птиц к ярмарке и не вернулся. Я сразу к тебе, потому что другие боятся. От всей деревни прошу.

Велена выпрямилась, посмотрела на меня не с презрением, как обычно, а будто в последний раз надеясь, что под всей этой мрачной шелухой ещё теплится что-то человеческое.

— Так уж от всей? — хмыкнул я. — Не от той ли, что каждый день подкидывает мне дохлую жабу на порог? Или от той, где шепчутся, что я детей ем на завтрак?

Я осушил кружку, грохнул её о стол. Велена шагнула ближе, упёрла руки в бока.

— Да, — спокойно ответила она. — От той самой. От той, что когда-то с поклоном носила тебе похлёбку, сдувала пыль с твоих сапог и низко кланялась, если ты случайно кашлял в их сторону. Потому что боялись, что превратишь в жабу или что похуже.

— Я жаб только жареными люблю, и то не всех, — усмехнулся я. — И вообще, я больше не у дел. Магия уходит. Я теперь как вы — простой человек, только с репутацией, от которой у вас до сих пор мороз по коже.

— Вот именно. Ты сам себя тёмным заклеймил и корону из костей примерил. Сидел тут, как барин, в своём каменном гнезде на холме, пил вино из кубка и говорил с зеркалами. А теперь, смотри-ка: кружка — глиняная, эль — тёплый, изба скрипит.