Ведьма поневоле и колдун на подхвате

Глава 8. Козёл и пустота

Свет

Сумрак накрыл лес, тяжёлый и душный, как сплетни селян, что до сих пор боятся моего имени. Я стоял на краю Гнилого болота, где три дня назад сгинул кузнец Альдрик, и пялился на чёрную жижу, будто она могла выплюнуть ответы. Ничего. Ни обрывка рубахи, ни следов в грязи, кроме моих собственных, ни тени нечисти, ни горького запаха чужого колдовства, ни искры магии. Трое мужиков — здоровых, крепких — растворились, словно магия, что бурлила в моих венах. Их будто проглотила пустота, как когда-то пыталась проглотить меня. Но я не из тех, кто сдаётся.

Два дня. Две ночи. Я облазил всё, что мог. Тропы, где лешие любили пугать баб до визга, были чище, чем совесть Велены. Омуты, где русалки когда-то заманивали дураков своими песнями, — просто мёртвые лужи, воняющие тиной. Даже руины своей башни обошёл, той, где я был Владыкой тьмы.

У зарослей крапивы топтался тощий козёл с наглой мордой и рогами, кривыми, как его бывшая совесть.

— Здравствуй, Янек, всё стережёшь мои сокровища? — бросил я, прислонившись к покосившейся стене.

Козёл поднял морду, жуя пучок крапивы, и выдал протяжное: «Ме-ме-е!» Его мутные глаза уставились на меня с такой обидой, будто я украл его последнюю кочерыжку.

— Ага, бдительность, как у стражника в запое, — хмыкнул я.

Янек возмущённо заблеял, топнув копытом, как деревенский староста перед ссорой.

— Не трынди, козлина. Магии нет, и я не стану тратить крохи силы, чтобы вернуть тебе жалкий человеческий облик. Ты дважды меня предал. Жуй крапиву, она полезна для твоей козлиной души.

— «Ме-ме-е!» — возмущённо ответил он, будто понял каждое слово, и боднул воздух, чуть не свалившись в крапиву.

Я рассмеялся, но в груди кольнуло. Не виной — я не из тех, кто плачет над козлами, — а памятью о том, как я заставил эту деревню дрожать.

Вломился в зияющий пролом бывших врат, которые некогда распахивались от одного моего взгляда. Внутри ждал холод камней, пыль да паутина. Ветер выл в пустых окнах, где когда-то сверкали витражи по моему велению, а теперь — только осколки и сквозняк. Ступил на место, где стоял мой трон. Кусок треснувшего камня хрустнул под сапогом, но я лишь усмехнулся. Могила моего величия? Пусть селяне так думают. Они не знают, что у меня припрятано в тайниках — золото и артефакты, которых хватит, чтобы купить их жалкую деревню трижды. Я мог бы уехать, но это означало бы признать поражение, а я не сомневался, магия ещё вернётся, и я снова стану собой.

Я пнул каменный выступ в стене от злости. Щербатый булыжник хрустнул, и стена заскрипела, как спина старосты после третьей кружки. Потайная комната раскрылась, зевая пылью и паутиной. Селяне, конечно, её не нашли — они и собственные сапоги в хлеву теряют. Я шагнул внутрь, и эхо шагов гулко отскочило от голых стен. Пусто, как в их головах, но на полке стояла она — моя книга, старая, как бабкины сказки, с обложкой из драконьей кожи, потёртой, но всё ещё величественной. Раньше она грела ладони, шептала заклинания, от которых волосы вставали дыбом. Теперь — остыла, но я всё равно подхватил её, будто старого друга, и провёл пальцем по корешку. Память швырнула меня в детство, в ту пещеру, где всё началось.

Мне было тринадцать, я рос в тени старших братьев, которые дрались за отцовский топор, пока я путался под ногами. Отец звал меня «нагулянным», мать отмахивалась, а соседские дети в своих вычурных мантиях тыкали пальцами: «Бездарь, что в хлеву копается!» Их смех резал, как ржавый серп. Только Янек, такой же оборванец, как я, клялся, что мы станем магами, если найдём золото. Вот тогда и купим себе жизнь получше. Идиот, я верил ему.

В трактире мы услышали от колдуна про пещеру в горах, где жил древний маг-дракон, чьи сокровища ждали смельчаков. Янек подбил меня: «Золота там столько, что дракон не заметит пропажи горстки монет». Мы взяли фонари, верёвку. Он побоялся лезть, но держал верёвку, пока я спускался. Вонь плесени била в ноздри, стены сочились сыростью, а охранные заклятия шипели, как рассерженные гуси. Я дважды чуть не сгорел, обжёг спину, но набрал мешок золота и крикнул Янеку. Он вытянул добычу и удрал, бросив меня гнить в пещере.

Бродя в поисках выхода, я нашёл эту книгу на каменном алтаре, тяжёлую, как котёл с похлёбкой. Открыл, пролистал — и что-то щёлкнуло в голове, будто мир сказал: «Теперь ты мой владыка». Стены пещеры разверзлись, выпустив меня. Я выбрался из тьмы полуживой, задыхаясь от вони плесени, позвал Янека, но ни его, ни золота, конечно же, не было. Я нашёл его позже в деревне. Он седлал коня, собираясь удрать.

— Ну ты и козёл, Янек, — сказал я тогда, и книга в моих руках ожила.

Он шлёпнулся на колени, покрылся шерстью, заблеял и превратился в козла. Сначала я сам перепугался, но потом понял, что за книга в моих руках — я получил магию её прошлого хозяина. Она сделала меня сильным. Моё имя заставляло селян дёргаться, как от укуса осы. Матери пугали мной детей: «Не будешь слушаться — отдам Свету». Три лета назад я, осерчав на старосту за его «кто ты такой, чтобы мне указывать», наслал порчу на его поле. К утру рожь почернела, будто её облили смолой. Деревня три дня таскала мне мёд, топила бани и подсовывала своих дочерей, лишь бы я снял заклятье. Я снял, конечно, — рожь заколосилась пуще прежнего, но селяне до сих пор шёпотом вспоминают ту ночь, косясь на меня, как на ходячий пожар.

Теперь же магия утекла, как вода из дырявого ведра, башня без неё рухнула, но я не остался ни с чем. У меня есть тайники, связи, репутация, что заставляет селян дёргаться, как от укуса осы. Я сжал книгу, и ярость — холодная, ржавая — полоснула будто нож по старой ране. Пусть магия ушла, но я всё ещё Свет, и эта деревня ещё пожалеет, что смеет хихикать за моей спиной: «Смотри, это тот самый владыка, которому тётя ведром по башке дала!» Владыка жаб. Ха-ха! Скорее, владыка их страхов, что до сих пор живут в байках.

Я бродил по лесу, как охотник, что знает, где расставить силки. Три мужика пропали, и я найду тварь, что их утащила. Не ради них — ради силы, что я выжму из неё, как сок из яблока. Пусть магия утекает, но я всё ещё маг — хитростью, если не заклятиями.