Ведовская. Говорящая с тенями

Глава 6

Это утро выдалось на редкость ясным. Солнце заливало всё пространство вокруг ослепительным светом, от которого старые стволы сосен казались отлитыми из меди.

Мы с отцом Зосимой шли по узкой тропе, ведущей к старому погосту. Роса на высокой траве ещё не сошла. Подол моей рубахи быстро потяжелел, намокнув и неприятно холодя щиколотки. Но я почти не обращала на это внимания. Солнечные лучи пробивались сквозь густые лапы елей, высвечивая в воздухе мириады пылинок.

- Отец Зосима, а кто этот человек, что приезжал вчера? – осторожно поинтересовалась я. Мне просто необходимо было знать.

- Гляди, милая, - старец приостановился, щурясь на солнце, и указал посохом на открывшуюся впереди поляну с серыми, вросшими в землю крестами. - Божий мир светел, да только тени в нём оттого лишь гуще. Солнышко-то — оно всех согревает: и праведника, и того, в ком тьма родовая живёт.

Монах тяжело вздохнул, и блики света, подчеркнув каждую морщинку, сделали его лицо похожим на ожившую икону.

- Ну, слушай внимательно, что это за человек. Чтобы впредь не любопытствовала без нужды. Дмитрий Александрович Северский. Тайный советник. Ты из мест далёких, и чины наши тебе, верно, в диковинку. Служит он в Департаменте полиции. Служба его касается высших интересов государства — заговоров в министерствах или преступлений, о которых в газетах писать запрещено… Но есть в Северском сила, не только государством данная. Род его, Татьяна, древний и страшный. В народе о таких говорят: «чернокнижники». В жилах Северских течёт сила, которую они веками копили, да только не от света она. Ему по наследству достался «дурной глаз». Одно его слово, сказанное в гневе, может иссушить человека или лишить того рассудка. А ещё он владеет мороком: умеет затуманить взор так, что ты и не поймешь, где явь, а где его воля. Дмитрий Александрович не творит зла ради забавы, нет... Он человек чести, по-своему справедлив и церкви помогает щедро. Колокола, ризы, приюты — всё на его средства. Но я-то вижу: замаливает он. Чует на руках своих кровь и ту тьму, что внутри него ворочается. Почему я велел тебе прятаться? Северский, как гончая, чует себе подобных. Тех, у кого искра есть. Или, как у тебя, дар слышать то, что за гранью.

- А зачем он приехал к вам? – у меня по позвонку пробежали мурашки.

- У каждого своя Голгофа, дитя, - уклонился от прямого ответа отец Зосима. – Хватит о нём. Ты своё дело делай.

* * *

Прошло полгода. Полгода, за которые я окончательно попрощалась со своей прошлой жизнью.
Это время не прошло даром: мудрый старец Зосима со всем тщанием выполнял приказ Победоносцева. Я научилась не просто захлопывать дверь перед мертвецами, но и приоткрывать её ровно настолько, чтобы выцепить нужного «собеседника». Однако, если с мистикой всё шло гладко, то физическое воспитание давалось кровью. По распоряжению отца Зосимы за меня взялся инок Феофан, бывший унтер-офицер, с кулаками размером с хорошую тыкву и взглядом человека, видевшего ад.

- Враг не будет ждать, пока ты с покойниками беседы станешь вести, раба Божья Татьяна, - смеялся он, заставляя меня снова и снова отрабатывать удары и уходы от них.

Я была ходячим атласом гематом. Синяки на рёбрах, выбитые пальцы, вечно содранные костяшки. Феофан не делал скидок на мой пол. Он учил меня «грязному» бою: как ткнуть пальцем в глаз, как сломать кадык ребром ладони, как использовать подол собственного платья, чтобы запутать ноги противника. Я ненавидела его в моменты тренировок, но по ночам, растирая мазью очередное растяжение, понимала: в этом мире без таких навыков мне просто не обойтись.

А потом меня учили «манерам». О, это была отдельная пытка!

Старая монахиня Аглая, которую в мужской скит в виде исключения прислали из города, муштровала меня французскому и этикету. Я учила спряжения глаголов, пытаясь не сорваться на матерный русский, когда изящные фразы не лезли в голову. Реверансы в моём исполнении выглядели как приступ эпилепсии. Аглая заставляла меня часами ходить с книгой на голове и вести светские беседы о погоде и вышивке, в то время как под корсетом у меня зудели ссадины от уроков Феофана. Это был сюрреализм: утром я училась избивать людей, а вечером - правильно держать веер и обсуждать Гюго.

Но всё закончилось в конце февраля.

Снега навалило столько, что избы вросли в сугробы по самые окна. Мороз стоял такой, что каждый вдох впивался в лёгкие ледяной иглой. Небо висело свинцовым, низким давящим куполом, готовым выдать новую порцию ледяной крупы.

В один из таких вечеров, когда ветер завывал в трубе, как стая голодных волков, отец Зосима позвал меня. Он сидел у печи, сложив руки на коленях.

- Пора, милая, — сказал он тихо, не глядя на меня. – Завтра ты отправляешься в Петербург. Там присягнёшь служить Империи не жалея живота своего.

Слова Зосимы “ударили под дых”. Нет, я знала, что это когда-то случится. Но сейчас мне казалось, что меня выбрасывали в чужой мир, в пасть к империи, которой я была должна по праву своего дара. Я не выдержала. Опустившись на колени у ног отца Зосимы, просто зарыдала: горько, по-детски, уткнувшись лицом в жёсткую ткань его рясы, выплёскивая свои мысли, страхи, эмоции, скопившиеся за часы бессонных ночей. Старец не отстранился. Сухая тёплая ладонь легла мне на голову. Он гладил меня, как маленькую. Голос в полумраке кельи звучал удивительно мягко:

- Ну-ну, полно тебе, дитя... Не плачь. Господь не даёт ноши не по силам. А ты сильная... В тебе стальной прочности больше, чем в десяти мужчинах. Ты там не одна будешь: я за тебя молиться стану каждую минуту. Помни, чему училась. Дверь в голове держи на замке… А теперь иди, деточка, поспи. Завтра начнётся твой настоящий путь.

Утро встретило меня суетой. На на лавке в келье лежал добротный дорожный костюм из тёмно-синего сукна, отороченный мехом, и кожаный саквояж. Внутри, аккуратно сложенное, ждало своего часа платье для присяги. Сопровождать меня назначили инока Нифонта.