Возрожденный молнией

Глава 13. Мой друг-детектив

— Ну, что трясёшься от страха? — подмигнул мне Сэм.

— Нет. Уже нет, — честно ответил я.

В тот день, когда я показал Сэму первую статью о моих мучениях в Синг-синг,  мне реально было страшно. Я ощущал себя первокурсником, который пришёл на экзамен к строгому профессору. Оказалось дьявольски трудно печатать на машинке. Я перепортил кучу бумаги, прежде чем понял, что надо делать это без единой ошибки — иначе весь лист уходил в корзину. И не тянуться к тому месту, где должна быть клавиша бэкспейс — стереть символ. Кроме того, я должен был уложиться ровно в то количество знаков, которое отведено под статью. Не больше, не меньше. Ни на один символ. В редакции, конечно, имелись машинистки, которые могли перепечатать мой текст. Но я — дитя 21-го века, уже не мог так долго писать столько авторучкой.

И чего я никак не мог понять,  как мой мозг преобразовывал русский текст в английский? И вообще, на каком языке я думал? На родном русском или всё-таки на английском? Яркая картинка в голове о моих страданиях на электрическом стуле, когда с ужасом ждал, как палач опустит рычаг, тускнела, бледнела, теряла краски, когда  переходила в корявые буквы, вдавленные в желтоватую бумагу.

Но всё прошло благополучно. Моя статья на первой полосе вызвала, если не эффект разорвавшейся бомбы — мать твою, какой затёртый штамп, то во всяком случае подняла тираж газеты процентов на двадцать. Так сказал Сэм. Со своей обычной кривой ухмылкой, но в его глазах я заметил удовлетворение, радость от того, что он не ошибся во мне.

А теперь мы стояли с главредом «Пронырой» Сэмом  на каменном балконе, нависавшим над пресс-центром или типографией, которая располагалась в  подвале здания редакции. С грохотом курьерского поезда работали массивные офсетные машины. Они казались такими древними, словно я попал не в 50-е годы прошлого века, а в эпоху Гуттенберга. Яркий отсвет плясал на ритмично двигающихся стальных шатунах. Наборщики в синих комбинезонах и замызганных рубашках с засученными рукавами деловито трудились рядом, крутили рычаги. А по транспортёру текла река из только что отпечатанных номеров. И в воздухе разливался тяжёлый, но такой пьянящий запах сногсшибательных сенсаций — густо замешанная смесь типографской краски, машинного масла и свинца.

Шокирующие подробности моей казни всколыхнули общественность. Зашла речь о нарушении восьмой поправки к конституции, где говорилось о запрете на необычные и жестокие наказания. Разумеется, я понимал, что ничем эти дебаты не кончатся. Как «поджаривали» преступников на электрическом стуле, так и будут это делать. Но эти разговоры добавляли мне очки, по крайней мере, моя популярность не убывала. И я мог надеяться, что меня не забудут завтра или послезавтра. Но через пару недель интерес точно начнёт падать. И я вновь мысленно возвращался к сенсационному компромату, который собирал Стэнли на компанию Джонса. Но попытки встретиться с детективом Раймондом Кларком, который мог что-то знать об этом, ничем не заканчивались. Он постоянно находил предлог отказаться от встречи. Но сегодня почему-то позвонил и сам предложил прийти к нему домой. Это застало меня врасплох — у меня были отличные планы на вечер. Хотел пойти в Лиз в ночной клуб, послушать Билли Холидей. А вместо этого нужно было тащиться в Бронкс, где жил Кларк.

— Ну что, отметим выход очередной сенсации? — прервал мои невесёлые размышления Сэм.

— Нет, у меня дела, Сэм.

— А-а-а, — протянул он с сальной ухмылкой, видно решил, что я намылился куда-то развлечься. — Ну, давай-давай, — он похлопал меня по плечу и направился к выходу.

• я тяжело вздохнул и поплёлся за ним.

Когда вышел из редакции, уже почти стемнело. Бледный серп месяца цеплялся за  рванные седые облака. В сиреневых сумерках рисовались громады домов с  неоновой рекламой. И, как свет маяка в ночи, на фронтоне сияло название, набранное готическим шрифтом — «Новое время». Неприятно похолодало,  пришлось поднять воротник пиджака,  и я сильно пожалел, что не надел свой шикарный тренчкот, который недавно купил. Точь-в-точь такой, как был у «Проныры» Сэма и Хэмфри Богарта в его лучшем фильме «Касабланка».

Великий Bogie и сделал популярным этот вид плаща, который шили из кожи или хлопка с водонепроницаемой пропиткой (как и был у Bogie). Ни один мужчина не мог устоять от соблазна, если после примерки в магазине ему говорили:  в этом тренчкоте вы — вылитый Хэмфри Богарт. Но в 21-м веке такой вид плаща на мужчине смотрелся нелепо, а здесь это был шик.  Двубортный, с широким отложным воротником и погонами, что навевало мысли о недавно закончившейся войне.  Так вот как раз свой тренч я и не надел, решив, что достаточно летнего костюма и рубашки в клетку. Мы же собирались с Лиз в ночной клуб, послушать джаз. Погода стояла очень тёплая, но только днём, а вечером ветер пронизывал насквозь. Впрочем, может быть, я просто сильно нервничал.

Я решил доехать до дома Кларка на такси. Добираться в незнакомое место на собственном авто, не хотелось.  И по стародавней репортёрской привычке, которую  я взял с собой в это время, не указал таксисту реальный адрес, а попросил остановить машину  за квартал от места, где жил Кларк. И когда вылез, зябко поёжился,  скорее от какого-то нехорошего предчувствия, чем  от холода.

По обеим сторонам улицы в тусклом свете фонарей тонули невысокие дома, перемежавшиеся магазинчиками с закрытыми жалюзи витринами. Ветер гнал обрывки газет по неровным плитам широкого тротуара. Распотрошённый «понтиак» с поднятым капотом и снятыми колёсами, и вовсе заставил напрячься так, что теперь я старался обходить стороной редких прохожих, особенно если шли они группками по двое-трое. И отдалённый звук полицейских сирен вовсе не уменьшал моего беспокойства. Револьвер я вытащил из наплечной кобуры, проверил барабан и, поставив на предохранитель,  переложил в карман.