Хождение за три мира

Глава 18

То ли я была уже опытной путешественницей во времени и пространстве, то ли на меня было оказано незримое воздействие теми голосами в небытии, но адаптация в детском теле и новом мире пошла не в пример быстрее и легче, нежели при первом попадании.

Ни бурных истерик, ни перехватывающих дыхание панических атак, кроме того раза, когда я осознала свое детство, мне переживать не пришлось, что нисколько не расстраивало.

Я вообще заметила, что в памяти мое прошлое (в обеих ипостасях) словно бы подернулось дымкой: многое помню, но ярких чувств типа ностальгии, тоски, обиды, ярости эти воспоминания не вызывают.

Картинки бывшей реальности воспринимались документальным фильмом, черно-белым почему-то…Вроде и про меня, но эмоций – ноль. Просто череда изображений. Необычно, однако меня это устраивало, потому что давало возможность познавать новый мир максимально объективно.

Да, во мне проснулся исследователь – пытливый, заинтересованный, капельку игривый и даже хулиганистый, совершенно не стесняющийся задавать вопросы всем и обо всем. А еще пробующий себя в тех сферах, которым раньше не уделяла внимания. Короче, совсем не такой ребенок, каким я себя помнила в том, советском, детстве.

***

Лена Забродина, рожденная в СССР, была твердой хорошисткой, дисциплинированной пионеркой-комсомолкой, послушной дочерью и ответственной читательницей городской библиотеки, последовательно осваивающей немалые фонды книгохранилища без скидок на отрасли знаний или возрастные ограничения.

Та девочка предпочитала чтение и просмотр редких научно-популярных телепередач подвижным играм во дворе, проказам и прогулам уроков, отчего слыла заучкой и не по годам серьезной особой в глазах соседей и немногочисленной родни.

Склонность к степенному познанию мира проистекала как из специфики характера и образа жизни, так и из моих физических данных: полненькая я была, оттого немного неуклюжая, быстро-устающая и неловкая. Физкультура в число любимых предметов, само собой, не входила, как и вообще любые энергозатратные телодвижения.

Мне по душе было размеренное существование в кругу учебников и книг, молчаливых и беззлобных, нежели раз за разом отбиваться от подколок и провокаций одноклассников, для которых мои мозги и фигура были поводом для унижений и насмешек.

Так что школа-уроки-библиотека устраивали полностью меня, а то, что я практически не покидала дом и не подвергала себя опасности вляпаться в какую-нибудь неприятность за его пределами, в свою очередь, устраивало моих родителей, потому что так они меньше за меня беспокоились.

Почему? Да потому что папа с мамой дома бывали от силы неделю в месяц на протяжении всего моего школьного детства и юности – они работали на железной дороге: отец – машинистом поездов дальнего следования, мать – проводником на них же. При чем, в одной смене!

То есть, уедут на трое-четверо, а то и больше, суток, вернутся, помоются-отдохнут и опять в путь-дорогу по просторам необъятной родины. А я остаюсь в нашей комнате в станционном бараке (так называлось длинное одноэтажное здание с общей кухней и туалетом, в котором мы жили в ожидании отдельной квартиры), под присмотром добрых коллег-соседей и собственной сознательности.

Нет, я никогда не жаловалась и не обижалась на родителей, потому что их работа давала возможность и кушать неплохо, и одеваться, и … быть свободной!

Рядом с нами жили хорошие люди: и накормят, и приглядят. Пенсионерам даже в радость было за таким правильным и вежливым ребенком присматривать. А родители договаривались с соседями, немного деньгами помогали, продуктами снабжали, дефицитами разными баловали (привозили всякое издалека). Бартер своеобразный – никто в накладе не оставался.

Может, поэтому особой близости у меня с родителями и не случилось, хотя мы друг друга любили. На расстоянии, правда. Но так уж судьба распорядилась, не у нас одних подобным образом отношения складывались. По крайней мере, ни вражды, ни склок, ни взаимных обид в нашем доме не происходило никогда: нам просто было некогда, да и незачем, слишком мало для этого времени мы проводили вместе.

А после школы я поступила в институт, вышла замуж, благодаря чему умудрилась зацепиться в столичном пригороде, после развода по протекции директора школы получила место в общаге, потом родители помогли купить кооперативную квартиру, потом сама заработала на улучшенную жилплощадь…

Домой ездила редко, но часто писала-звонила. Родителям этого было достаточно – главное, жива-здорова, а уж как живет – не наше дело, давно сама себе хозяйка.

***

Странно, но только в момент попадания в тело малолетней Ван Мэйся, я задалась вопросом: а почему, собственно, именно это со мной произошло? Только ли из-за того, что я не приняла иную культуру, с трудом примиряясь с чужим мировоззрением и порядками?

А может, пришла однажды в голову мысль, мне предлагается вновь пройти путь познания ценности семейных уз и кровного единства, научиться повседневной заботе о близких, обрести навыки женского рукоделия и мудрости, попробовать себя в качестве жены и матери в будущем, не избегая трудностей, которые встретятся впереди?

Отринуть привычное и в чем-то безопасное одиночество, рискнуть вновь довериться кому-то и полюбить, овладеть каким-нибудь мастерством, чтобы иметь возможность творить и самовыражаться? При том, не отрицать себя и свои желания, найти способ быть сильной, чтобы противостоять испытаниям, не убегать в уютный внутренний мир, а бросать вызов обстоятельствам? Продолжить те изменения, которые я начала в Китае в теле стюардессы Ван Мэйся?