Хозяйка жемчужной реки

Глава 2. Дядюшка

Поскольку в доме, в котором я оказалась, я совсем не ориентировалась, то я следовала за горничной по пятам. Так мы и пришли в столовую залу — большую комнату, в центре которой стоял накрытый к завтраку овальный стол. Завтрак был скромным, если не сказать скудным — вареное яйцо, два куска белого хлеба, намазанных тонким слоем масла, да чай с малиновым вареньем.

И поскольку горничная считала такой завтрак само собой разумеющимся, я сделала вывод, что так тут питались не первый день. А значит, финансовое положение этой Кати Данилевской оставляло желать лучшего. Да и то, что горничная пыталась сэкономить на газете аж полтора рубля, тоже о многом говорило.

Я с удовольствием съела и яйцо, и хлеб. А когда на второй кусок хлеба я намазала еще и варенье, стало совсем хорошо. И чай был таким крепким и душистым, что я аж зажмурилась, пытаясь запомнить его волшебный аромат.

Горничная (а ведь я так и не знала ее имени!) принесла газету, и мои руки невольно задрожали, когда я взяла свежий, еще пахнущий типографской краской номер.

Это были «Московские ведомости». Значит, я сейчас тоже находилась в Москве! Но как же эта Москва разительно отличалась от той, к которой я привыкла.

Еще до того, как я взглянула на дату выхода газеты, я определила по убранству комнат и фасону платья, что переместилась я примерно во вторую половину девятнадцатого века. И теперь, увидев на первой полосе надпись «№ 121, среда, 5-го июня 1867 года», я поняла, что не ошиблась.

Меня охватило волнение. Всё больше и больше я убеждалась в том, что это был не сон. Кажется, я и в самом деле переместилась во времени и попала на полтора столетия назад. Но где же тогда была сейчас настоящая Екатерина? Мне трудно было об этом не думать. Попала ли она в мое время (а для неподготовленного человека перемещение в двадцать первый век могло стать серьезным испытанием) или вовсе исчезла (что, по моему разумению, было куда худшим вариантом)?

Я запрыгала взглядом по газетным заголовкам. Почти все они содержали те буквы, которые вышли, а вернее было бы сказать, выйдут из употребления после октябрьской революции. И поначалу это сильно отвлекало меня. Но тексты были вполне читаемы, и довольно быстро я перестала обращать внимание на непривычных знаках и сосредоточилась на содержании статей.

Прежде всего, я обратила внимание на подзаголовок «Газета политическая и литературная, издаваемая при Императорском Московском университете».

На первой странице была размещена статья политического толка. Но она показалась мне слишком сложной. Я только поняла, что касалась она каких-то событий во Франции, а в детали углубляться не стала. На следующих полосах были заметки о тарифах и пошлинах на иностранные машины, о вздорожании хлеба внутри России, о задержании русских купцов в Бухаре. Я почти дошла до последней страницы, когда горничная доложила о приходе Платона Константиновича.

— Я провела его в гостиную, барышня!

Я с сожалением отложила газету и поднялась из-за стола. Встреча с мужчиной, который настоящую Катю наверняка знал с самого детства, могла оказаться чревата самыми непредсказуемыми последствиями.

Конечно, вряд ли он заподозрит во мне попаданку, но вот принять за сумасшедшую сможет запросто. А насколько я помнила из курса истории, «желтые дома», в которые помещали потерявших рассудок людей, курортами отнюдь не были, и выбраться оттуда было крайне сложно.

Поэтому я решила по большей части молчать и заранее соглашаться со всем, что гость скажет. И в комнату, которую горничная обозначила как гостиную, я вошла с робостью.

Платон Константинович сидел на диване с книгой в руках. И этот диван, и другая мебель в комнате когда-то, наверно, были весьма недурны, но время оставило на них свой след, и обивка выцвела, а лак на деревянных поверхностях стерся. Да и лежавший на полу ковер явно знавал лучшие времена.

А вот рассмотреть камин, висевшие рядом с ним портреты и стоявшие на нём часы и статуэтки, я не успела, потому что дядюшка поднялся мне навстречу.

— Ну, здравствуй, Катеринушка! Что-то ты, душа моя, совсем бледна!

Я подошла к нему, не зная, что ответить на это. И вовсе не зная, как обращалась к нему настоящая Катя. Дядюшка? Дядя Платон? Или по имени-отчеству?

Мужчине было лет пятьдесят или шестьдесят. В его темных волосах и бороде серебрилась седина. Он был одет в темный бархатный сюртук и светлую сорочку с высоким воротом.

— Ну, садись же, садись, дорогая! — он как-то сразу повел себя по-хозяйски, хотя вообще-то это я должна была предложить ему присесть. — Надеюсь, ты уже позавтракала? А то пришел я к тебе с разговором серьезным, который на голодный желудок вести никак не надобно.

Я заверила его, что сыта. Кажется, ни что во мне — ни внешность, ни голос — его не насторожили. И я, опустившись на стоявшее напротив дивана кресло, позволила себе немного расслабиться.

— Как ты, должно быть, знаешь, Катюша, денег тебе сестрица моя не оставила вовсе. Не сумела она ими распорядиться разумно. А дом этот заложен был еще твоим покойным отцом.