Жажда жизни

Жажда жизни

— О, вы, конечно, не из суеверных простаков, мой дорогой друг, но как вам в голову могла взбрести такая история?!
— Да я тебе клянусь всем, что у меня есть, я правда был там… И… мне до сих пор страшно, что оно смогло выжить.
— Может, ты снова перебрал с виски? А, Гарри? Ну помнишь, как в тот раз, когда ты напился до белого каления и бегал по улице…
— Не надо мне в очередной раз об этом напоминать!— Гарри с силой грохнул кулаком по барной стойке. — Я и без тебя, Сэм, знаю, что могу натворить, когда пьян. Но это точно было… Было…
Бармен подошёл на звук удара, неспешно протирая стакан пожелтевшим полотенцем:
— Ну-ну, Гарри. Кого мы сегодня хороним? Вы двое выглядите так, будто сам дьявол за вами по пятам ходит.
— Дьяволом пугайте евнухов да святых отцов! Это был человек! Точно человек…
— Человек? — бармен поднял бровь. — Не думал, что какой-то маньяк сможет так помотать тебе нервы. Ты, по-моему, за свои тридцать лет в этом городишке уже должен был ко всему привыкнуть.
— Нет, в том-то и дело, что это не маньяк. Обычных психопатов здесь пруд пруди! Нет… Это птица совсем другого полёта. Гораздо хуже.
Гарри глубоко вздохнул, его пальцы мелко дрожали, сжимая пустой стакан.
— Это произошло вчера. Солнце пекло жарче, чем обычно, даже слишком. Я выполз из дома — из-за такой жарищи на улицах было почти безлюдно. Всё как я люблю. Мне захотелось окунуться в речку, благо идти до неё минут пятнадцать. Раздевшись на берегу, я плюхнулся в воду. И вот тогда я увидел его. На старом мосту стояла фигура. Высокая, непропорционально узкая, в тяжёлом глухом плаще, который казался чернее самой густой тени. На голове — шляпа с неестественно широкими полями. Он не двигался. Он просто…Заслонял собой горизонт.
— Ну, Гарри, обычный городской сумасшедший в обносках! — Смит покрутил кончик уса. — Что такого-то?
— Да не перебивайте! Он не прыгнул, Смит. Он просто сделал шаг вперёд, будто под ногами была твёрдая почва, а не воздух. И он не кричал. Зато закричала река. Когда он упал, не было всплеска. Был звук… как будто раскалённый лом вогнали в лёд. Шипение и какой-то утробный гул. Вода вокруг него не разошлась волнами, она начала отступать. Знаешь, как ртуть собирается в шарики? Так и река — она словно брезговала к нему прикасаться. Клянусь, я видел, как в мою сторону метнулась сухая воронка, обнажающая дно. Оно не плыло, оно продиралось сквозь саму суть течения с такой скоростью, что я обезумел от ужаса. Видит Бог, я бежал так, словно Иисус меня по воде ходить научил.
— Выбравшись на берег, я схватил вещи и обернулся. Он уже выходил на мелководье. На нём не было ни капли. Понимаете? Его полы плаща не отяжелели, с них не стекало. Наоборот — старая дорожная пыль на его плечах даже не намокла. Он шёл по илистому дну, и песок под его шагами мгновенно высыхал и трескался.
Гарри поднял глаза на Сэма и Смита. Теперь в его взгляде не было хмеля — только чистый, беспримесный холод.
— А потом он поднял голову. Кожа на лице — как старый, туго натянутый на череп пергамент. Ни одной морщины, просто неподвижная восковая маска. И глаза… Там, под полями, белели два мутных, молочных пятна, похожих на бельма дохлой рыбы. Но в них застыл такой древний и рассудочный голод, что у меня до сих пор кровь стынет.
— Слышишь, Смит? — прыснул Сэм. — Да по старине Гарри уже дурка плачет!
Звон пощёчины раздался на весь бар.
— Не смей меня перебивать! — Гарри слегка закашлялся. — Так вот. Нос его впал в лицо — просто две дыры. Одна из щёк была порвана, а челюсть его держалась, клянусь, только на добром слове, свисая на один бок. Выйдя на берег, он остановился. А я в это время уже бежал по мосту — абсолютно голый, с манатками в охапке. Я обернулся лишь на секунду и увидел, что его голова повернулась на сто восемьдесят градусов. Он смотрел мне вслед.
Смит перестал тереть стакан. Он медленно положил пожелтевшее полотенце на стойку и посмотрел на Гарри так, словно видел его впервые. Сэм, прижимая ладонь к горящей щеке, тоже притих, поражённый внезапной переменой в лице бармена.
— Знаешь, Гарри... — голос Смита прозвучал глухо, как будто доносился из пустого колодца. — Я за этой стойкой тридцать лет стою. Слышал байки о призраках в шахтах и лесных девах, но то, что ты описал — этот иссохший обрубок челюсти и землю, трескающуюся под его шагами... Это заставило меня вспомнить одну старую дрянь. Мой дед говаривал, что ещё до того, как здесь поставили первую лесопилку, в холмах жил Элиас Торн. Местный чернокнижник, одержимый идеей, что жизнь — это тлен, а плоть — лишь временная тюрьма. Он панически боялся любого распада и годами изводил себя какими-то солями и алхимической гарью, пытаясь превратить свою кровь в прах, а тело — в мертвый, неизменный камень. Он бредил бессмертием, которое не подвластно времени. Старики шептались, что перед самой кончиной он всё-таки нашёл способ полностью «высушить» своё естество, чтобы даже сама Смерть не смогла найти в нём за что зацепиться. Судя по твоему рассказу, Гарри, этот старый ублюдок всё-таки добился своего — он стал настолько чужд всему живому, что мир вокруг него просто рассыпается в труху.
Молчание в баре стало осязаемым, густым, как свинец. Сэм медленно опустил руку от горящей щеки, его глаза округлились от страха, переводимого с лица Смита на Гарри.
Гарри сидел неподвижно, уставившись в пустой стакан. Его дыхание стало частым и поверхностным, со свистом вырываясь из легких.
— Бред… — наконец выдавил Сэм, но голос его сорвался. — Смит, ты старый дурак, начитался дедовых сказок…
— Заткнись, Сэм, — оборвал его бармен, не сводя глаз с Гарри. — Посмотри на него.
Гарри попытался сглотнуть, но в горле словно застрял ком наждачной бумаги. Гнетущее чувство, которое он списывал на похмелье и пережитый ужас, вдруг обострилось, превращаясь в нестерпимый, сводящий судороги зуд. Но зудело не снаружи. Зуд шел изнутри, из-под кожи, из самых костей.
— Пить… — прохрипел Гарри. Голос его прозвучал неестественно сухо, словно треснула пересохшая ветка. — Смит, налей воды. Свежей. Холодной.
Бармен, бледный как полотно, трясущимися руками наполнил чистый стакан из-под крана. Вода весело заплескалась, потея на стекле. Гарри жадно схватил стакан. Его пальцы, коснувшись холодной поверхности, показались ему чужими, деревянными.
Он опрокинул стакан в себя.
Жидкая прохлада хлынула в рот, но… Гарри не почувствовал вкуса воды. Вместо облегчения пришло ужасающее ощущение. Вода словно падала в раскаленную бездну. Глоток, еще один. Вода исчезала, не оставляя и следа влаги в пересохшем рту.
— Ещё! — крикнул Гарри, и этот крик отозвался болью в груди.
Смит налил снова. Гарри пил и пил, вода лилась по подбородку, попадала на рубашку…
— О Господи… — прошептал Сэм, пятясь к выходу.
Вода, попадавшая на кожу Гарри, не впитывалась и не стекала каплями. Она словно испарялась мгновенно, с едва слышным шипением, оставляя после себя белесые, соленые разводы. Ткань рубашки в местах, куда попала вода, мгновенно стала жесткой и ломкой, как старый брезент.
Гарри бросил стакан. Тот со звоном разбился о пол, но Гарри не заметил этого. Он уставился на свои руки.
Кожа на тыльной стороне ладоней натягивалась всё сильнее. Она становилась серой, безжизненной, приобретая оттенок старого пергамента, о котором говорил Смит. Тонкие вены, раньше синевшие под кожей, теперь проступали черными, высохшими нитями.
— Ч-что со мной? — Гарри попытался пошевелить пальцами, но суставы заскрежетали, словно в них насыпали песка.
С ужасом он увидел, как на сгибе фаланги указательного пальца кожа лопнула. Не было крови. Из узкой, рваной щели посыпалась мелкая, серая пыль.
— Нет… нет, нет! — Гарри закричал, хватаясь за лицо.
Под его пальцами кожа на щеках подалась, хрустнула, как сухой лист. Он чувствовал, как его губы сжимаются, истончаются, обнажая десны. Глаза жгло немилосердно, веки царапали яблоки при каждом моргании, потому что слез больше не было.
— Смит! Сделай что-нибудь! — взмолился Сэм, загораживаясь стулом.
— Это Торн… — голос бармена дрожал от суеверного ужаса. — Он не просто посмотрел на тебя, Гарри. Он коснулся тебя своей пустотой. Он забирает твою жизнь, чтобы поддерживать свое проклятое существование.
Гарри почувствовал, как глубоко внутри него что-то надломилось. Утробный гул,который он слышал у реки, теперь резонировал у него в голове. Язык во рту стал жестким, мешая говорить.
Он посмотрел на Сэма. Взгляд Гарри, еще час назад мутный от виски и страха, теперь начал меняться. Белки глаз начали затягиваться мутной, молочной пеленой, точно такой же, как у существа на мосту.
И вместе с потерей влаги приходило что-то другое. Древний, инстинктивный, рассудочный голод. Но не голод до еды.
Гарри посмотрел на руку Сэма, сжимающую спинку стула. Он видел, как пульсирует вена на запястье друга. Он чувствовал… вкус этой крови. Она была теплой, соленой, живой.
— Гарри, друг… ты чего? — Сэм попятился, заметив этот плотоядный взгляд.
Гарри сделал шаг вперед. Суставы его ног отозвались сухим треском. С каждым движением от него отлетали крошечные чешуйки отмершей, высохшей кожи.
— Мне… мне так хочется пить, Сэм, — прохрипел Гарри. Теперь его нижняя челюсть слегка отвисла, точь-в-точь как у Элиаса Торна. — Но не воды. Твоя вода не помогает…
В баре, кромешная жара которого теперь казалась Гарри благословенной прохладой, воцарилась тишина, нарушаемая только тихим, сухим шелестом — это осыпался песком человек, который когда-то был Гарри. Он медленно шел к Сэму, и каждый его шаг оставлял на деревянном полу след, покрытый сетью мгновенно возникающих трещин.
Элиас Торн не просто выжил. Он нашел способ размножаться.
Гарри сделал еще один шаг. Пол под его сапогом не просто скрипнул — старые доски с сухим стоном разошлись веером трещин, словно из них в одно мгновение высосали всю смолу и вековую влагу.
— Гарри, стой! — Смит вскинул старое охотничье ружье, которое всегда держал под стойкой. Стволы дрожали. — Ты не в себе, парень. Ты… ты рассыпаешься!
Гарри замер. Он медленно поднял руку, чтобы коснуться своего лица, но это было ошибкой. Стоило пальцам, твердым и шершавым, как пемза, прикоснуться к щеке, как кусок плоти просто отвалился. Он не упал на пол — он рассыпался в воздухе серой взвесью, не долетев до досок.
Гарри открыл рот, чтобы закричать, но вместо крика из его горла вырвался свистящий поток горячего праха. Его голосовые связки превратились в труху. Внутри него больше не было органов, не было крови, не было сердца. Только бесконечный, сосущий вакуум, требующий заполнения.