Железный идол

Глава 1. Нулевая отметка

Город внизу не спал никогда.

Я сижу на краю крыши и смотрю, как он дышит - хрипло, с присвистом из миллионов клапанов и вентиляционных шахт. Каждый выдох этого чудовища - облако перегретого пара, смешанного с промышленными выбросами, и оно поднимается вверх, обволакивает небоскребы, стекает по их стеклянным бокам маслянистыми потеками. Неоновые прожилки тянутся по его телу вдоль магистралей, пульсируют на шпилях корпоративных башен, стекают вниз, в трущобные низины, где свет уже не такой яркий и чистый, а больше похож на гнойный лишай - больной, мерцающий, с перебоями, потому что энергоблоки в нижнем городе давно работают на износ.

Воздух пах озоном, перегретым пластиком и чем-то сладковатым - синтетическими феромонами, которыми город маскирует собственное разложение. А еще железом. Старым, ржавым железом, которое сотни лет пропитывало дождевую воду, и теперь эта вода испаряется, оставляя после себя металлическое послевкусие на языке. Иногда, если ветер дует с юго-востока, добавляется запах мертвой рыбы из искусственных каналов - там, внизу, циркуляционные насосы вышли из строя еще десять лет назад, и никто их не чинил.

Мои ноги в легких, почти невесомых ботинках свешиваются в пропасть. Подошвы сделаны из термоэластомера, который меняет структуру в зависимости от температуры поверхности - он не скользит ни на мокром бетоне, ни на гладком стекле. Я чувствую, как материал мягко вибрирует, подстраиваясь под шершавый край парапета. Носки ботинок смотрят вниз, туда, где на глубине сорока семи этажей движутся крошечные точки - люди. Они похожи на муравьев. Слепых муравьев, которые не поднимают головы, потому что там, наверху, для них нет ничего, кроме рекламы и смерти.

Ветер на этой высоте - не ветер в привычном смысле. Упругое, холодное течение, несущее микрочастицы абразива. Он врезается в лицо, обтекает шею, забирается под воротник куртки. Эти частицы - измельченный бетон, асфальтовая крошка, осколки стекла размером с пыльцу, отработанный нанопластик из заводских труб - въелись в легкие каждого, кто прожил здесь дольше года. У меня нет легких в том смысле, в каком они есть у обычных людей. Мои легкие - два полимерных мешка с мембранным фильтром третьего поколения. Они задерживают девяносто семь процентов загрязнений. Остальное попадает в кровь. Кровь чистится во время регенерации.

Здесь, наверху, нет неба. Только бесконечная черная плоскость, которую кое-где прошивают лазерные лучи систем навигации и голографические логотипы корпораций. «Геном» - их эмблема, двойная спираль, переплетенная с сакурой, вращается над восточным сектором, занимая полкилометра в поперечнике. «Арматек-Кибернет» - стилизованный череп с процессором вместо мозга - пульсирует алым на западе, каждый удар света синхронизирован с биржевыми торгами. А над самым центром висит «Ковчег» - объединенная сеть из пятидесяти семи голографических сфер, которые транслируют новости, курс кредитов и, каждые полчаса, обращение Совета. Звезды умерли давно. Их перекрыли орбитальные рекламные платформы и слои смога, настолько плотного, что в нем отражается свет самого города. Когда я смотрю вверх, я вижу себя - миллион раз, искаженного, размноженного, разорванного на фрагменты, которые пляшут в маслянистой черноте.

Я моргаю. Веки сухо скользят по роговице - слезных желез давно нет, их заменили капельницы-автоматы, вживленные в слепые каналы. Каждые шесть часов они выделяют ровно 0.3 миллилитра стерильной солевой жидкости с добавлением антисептика. Я не чувствую дискомфорта. Он вообще мало что чувствует. Нервные окончания на лице притуплены - специально, чтобы грим-маски не вызывали раздражения. Я могу наступить на осколок стекла босой ногой - моей, не протезированной - и не вздрогнуть. Хотя босой ноги у меня нет. Только протезы.

Пальцы правой руки - биомеханические, с карбоновыми фалангами и сервоприводами, которые работают так тихо, что их можно расслышать только через контактный микрофон, прижатый к запястью - медленно поглаживают приклад винтовки. Я вижу, как свет от неоновой вывески где-то слева скользит по хромированным суставам. Пять пальцев. Три фаланги на каждом. Двадцать семь степеней свободы. Металл проводит температуру окружающей среды. Внутри, под пластинами бронированного карбона, есть нагревательные элементы, но он их отключил. Холод напоминает ему, что он уже не совсем человек.

Винтовка старая. Очень старая. Модель «Ремингтон» тридцать первого года, двадцать первый век, еще до того, как оружие научилось стрелять само. Дерево, которое когда-то было деревом, теперь превратилось в полимерный композит - сто лет пропитки, реставрации и замены деталей стерли оригинальную текстуру. Но форма осталась классической. Ложа обтекает предплечье, приклад удобно ложится в плечевую впадину. Длинный ствол, хромированный изнутри, с дульным тормозом старого образца. Оптический прицел с переменной кратностью - от четырех до двадцати четырех, стекла просветлены ручным способом, без всякого лазерного травления. Никаких умных систем наведения. Никаких баллистических вычислителей, вживленных в сетчатку. Никаких дронов-корректировщиков, парящих над плечом. Никакого имплантированного в запястье оружия, которое стреляет, когда ты сжимаешь кулак.

Я не доверяю тому, что можно отключить.

Я поднимаю левую руку и смотрю на нее. От запястья до локтя - карбоновый моноблок, черный, матовый, с едва заметными швами, где пластины соединялись в стерильной камере. Локоть - двойной шарнир, вращается на триста шестьдесят градусов, что позволяет выворачивать руку в неестественных направлениях. Плечевой сустав - гидравлический, с усилием сжатия в четыреста килограммов. Он может проложить стену из армированного бетона. Может вырвать дверь банковского хранилища. Может задушить человека одной рукой, даже не заметив этого. Ноги такие же - от тазобедренных суставов до пальцев, с амортизаторами в коленях, которые позволяют прыгать с двадцатиметровой высоты и не повредить позвоночник. Соединительные узлы поблескивают хромом под тонкой тканью комбинезона, когда я меняю позу. Каждый шаг - легкое шипение гидравлики, почти неслышное. Кто-то когда-то сказал, что протезы последнего поколения «почти неотличимы от настоящих». Ложь. Они лучше. Быстрее. Точнее. Намного. Но каждый раз, когда он касается своего лица, он чувствует холод металла, идущий от запястий к вискам, и понимает, что эти руки никогда не будут его.