Борман. Начало.

Размер шрифта: - +

Глава первая. Имя.

 

КНИГА ПЕРВАЯ
Часть первая

 

Глава первая. 
Имя.

 

Нет меж живущих людей, да и не может быть, безымянных. В первый же миг по рождении каждый убогий и знатный, имя, как сладостный дар, от родимых своих получает.

Гомер, "Одиссея"

Что такое имя для человека? Пустой звук или что-то большее, чем комбинация букв, на которую он отзывается? Может, для кого-то оно символизирует принадлежность к семье, для кого-то – счастье, для кого-то – ощущение того, что ты кому-то нужен... Моё имя – это прошлое. Всё, что связано с ним давно кануло в Лету, стало пеплом, сгорев безвозвратно...

Элиссон Борман. Это имя было на обложках модных журналов, его знал каждый, его боготворили. Его носила богатая и знатная девчонка, ставшая теперь тенью прошлого, отошедшая в небытиё. Теперь, когда прошло столько лет (пять лет – и впрямь большой срок, или нет?), вспомнит ли его хоть кто-нибудь? Вероятно, да, но вот в чём вопрос: кем назовут его обладательницу?

Всё, что у меня осталось от прежней жизни, от величия, которое подарило право рождения и короткая, но довольно весомая запись в досье – «аптес», - всё, что у меня не удалось отобрать – это остатки былой красоты (кого ты обманываешь, Элиссон?) и воспоминания. Воспоминания...

Сколько лет они мучали меня, преследовали, сводили с ума... Да, я сошла с ума. Давно, ещё когда покинула дом, когда потеряла семью. Меня заставили сойти с ума, потому что не смогли убить. Меня поставили перед выбором, негласным и никем не озвученным – я узнала о нём только теперь – и самым ужасным, какой только можно было придумать: остаться в одиночестве или умереть. Тогда я не знала, каковыми будут последствия первого, но прекрасно (как для двенадцатилетнего подростка) понимала, что принесёт мне второе. Я получила жизнь, ставшую хуже смерти.

Я много раз задумывалась над тем, какой странный парадокс нового общества позволил мне выжить. Я много раз убеждалась в том, что в сердцах порабощенных и лишенных всего людей осталась человечность, сочувствие к своим мучителям. Впервые я увидела это в глазах своей няни, которая, ценой своей жизнью спасла мою. Для нее я была лишь ребенком, напуганным и одиноким, осиротевшим невинным существом. 

Я научилась прятаться. Становиться бесшумной тенью, скользящей между деревьями. Я научилась выживать. Быть оловянным солдатиком, который борется с течением. Я научилась терпеть боль, отрекаться от чувств, подавлять эгоизм и самолюбие.

Моё тело стало стройнее и гибче, руки и ноги – сильнее. Движения плавные, но быстрые, зрение и слух безупречны. Я – идеальная машина, у которой неполадки с программой.

Мой вирус – воспоминания. Прокрадываясь в сознание, они путают мысли, нарушая систему. Они захватывают меня целиком, и спасения нет.

...

Водная гладь блестит на солнце, переливаясь всеми возможными цветами, играя с бликами ярких лучей, которым я подставляю обгоревшее лицо. Внизу, там, где тонкая грань желтовато-бурого песка переходит в серебристо-голубую воду, едва заметные волны, созданные шаловливым ветерком, делают моё отражение то четче и яснее, то размытее и непонятнее.

Когда-то длинные золотистые кудри, которые я так любила, теперь свисают грязными давно немытыми космами: мне пришлось подстричь их. Раньше они едва доставали до мочек ушей, теперь отросли чуть длиннее плеч.

В отражении почти невозможно разглядеть черты лица – только грязную, сплошь покрытую ссадинами и мелкими порезами кожу. Когда-то я заботилась о ней, любила нежно проводить рукой по щеке, любуясь своим отражением и радуясь тому, что с каждым днём становлюсь всё больше и больше похожа на маму... Мама.

Она так любила заплетать мои волосы, поэтому я никогда их не стригла. Огорчить маму для меня было чем-то непостижимым, невозможным, я не представляла, как можно причинить хоть малейшую боль ей. Когда она ругалась с моим братом – а это происходило довольно часто – моё сердце разрывалось на куски. Сколько обидных слов они наговорили друг друга когда-то...

Я медленно поднялась, потянувшись огрубевшими пальцами к бегунку, и медленно расстегнула молнию на куртке. Рывком сняла её, отбросив в сторону, потом лениво стянула рубашку. Лезть в холодную воду совсем не хотелось, однако перспектива проходить немытой ещё хотя бы день была ещё менее заманчивой.

Заставив себя забыть о всех неудобствах, я сняла мешковатые теплые штаны, с сожалением бросила их на землю и зябко поёжилась, потом сделала несколько шагов вперёд и начала осторожно спускаться вниз, к воде.

Оказавшись в самом низу, я неохотно потянулась ногой к воде. Холодная. Но выбора нет, придется лезть... Не раздумывая больше ни секунды, я прыгнула в воду «щучкой» - сразу возле берега река была достаточно глубокой, чтобы не врезаться головой в илистое дно.

Ледяная вода обволакивает тело постепенно, словно пленка. Кожа тут же покрывается мурашками, её словно пронзают тысячи маленьких игл, однако я терплю, стараясь как можно интенсивнее двигать руками и ногами.

Спустя несколько томительных минут тело наконец привыкает к воде, и я могу  расслабиться, просто лежа на поверхности и глядя на чистое голубое небо, где нет ни облачка. Оно безмятежно взирает на меня и дарит неожиданное успокоение. Ярко-золотистый солнечный диск полыхает на нем, словно счастливое знамение, и я уже чувствую улыбку, которая вот-вот появиться на губах. Я люблю солнце, как и мама. 

Мама.

Вмиг забыв о безмятежной красоте небосвода, я зажмурилась и нырнула. Не хочу вспоминать. 

Никогда не забуду её умные, добрые глаза, в которых всегда блуждал огонёк тревожного волнения и грусть. Даже когда она улыбалась, и возле уголков глаз собирались мелкие морщинки, в глубине ярко-голубой радужки была непонятная грусть.



Элиссон Джордан

Отредактировано: 30.10.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться