Чудовище

Размер шрифта: - +

Чудовище

Под брюхом змеевым, под брюхом чешуйчатым мелькают поля, хутора и веси. Летит змей, огнем пышет. Куда жаром подует — вздымается пламя до небес, обращаются дома в угли, кричит и мечется люд. Летит змей, погибель несет.

Широки крылья его, остры когти его, зорки глаза его, горячо дыхание. Летит чудовище, испепеляя все на пути своем, прямиком ко дворцу князя Важдая, где томится ясноликая Рогнеда, наследника княжьего в утробе баюкая.

Из человечьего чрева вышедший, нежными колыбельными баюканный, не ведает змей, зачем, но память хранит, что надо княгиню и жечь, и терзать, чтоб выла, чтоб криком кричала до самого последнего вздоха. Пока не захрипит и не стихнет. Как корчась, почернел да прахом рассыпался под огненным его дыханием прежде чем замолкнуть навсегда змееборец.

Не следовало глупцу на мать аспидову замахиваться…

 

***

 

Полчища змей заполонили деревню. Живым ковром устлали площадь серые гадюки, блестящие медянки и юркие, желтоухие ужи. Густой дым пополз по земле, поднялся и окрасил ясное небо черным, осыпался хлопьями, смешался с кровью и укрыл растерзанные тела.

Сжимая в руке меч — счастливый, отцовский, в честь первой охоты подаренный, с лезвием щедро смазанным настоем из полыни и пёсьей вишни, которого, как огня боятся ползучие гады, к харчевне пробирался змееборец Отай. На изувеченные тела односельчан он старался не смотреть. Не вглядываться.

Как только Отай наткнулся в лесу на разбитый отряд княжьих воинов вместе с правителем, голову которого он искал и в терновых кустах, и в малиннике, да так и не нашел — раздавил пирующий змеиный выводок и поспешил в деревню. Но и тут змееборец запозднился.

До последнего шага, отделявшего от Чудовища, что привело змеев в деревню, он надеялся, что ошибся. Что ошиблась и горстка выживших, толпившаяся у ворот деревни. Что люди оговорили трактирщицу. Её всегда недолюбливали.

Охотник Отай и хозяйка харчевни Сивояра средь местных слыли друзьями. Встретились как-то девчонка, без единого медяка в кармане, но с большой мечтой и уже потрепанный змееборец, да узнали друг в друге родные души. Отай редко появлялся в деревне, пропадая с мечом в дремучей чаще, но после особенно тяжелых походов всегда останавливался переночевать у Сивояры. Тогда харчевня закрывалась раньше обычного.

Теперь на ветру покачивалась её выбитая дверь, а гарь от факелов отпечаталась чёрными проплешинами на стенах. Отай помешкал, но шагнул внутрь. Сквозь разбитые слюдяные окна доносились вопли и стоны, отплясывали на полу, на черепках разбитой утвари отблески пламени.

Хозяйку харчевни он нашел за перевернутым столом. И замер, не занося меча.

Сивояра, подтянув колени к груди, раскачивалась взад-вперед, несвязно бормоча. Душа его, жизнь его — что с нею стало? Проклятый Гад и змеёныши его! Отай крепче сжал рукоять.

— Слышишь, как орут? Пусть бы перестали. Так голова болит… — сипло пробормотала трактирщица, стиснув виски.

Шаг, ещё один. Сейчас он закончит всё. Отай опоздал, и лучшее, на что способен — даровать ей вечный покой. Потом он выйдет, отыщет единственного из всего выводка жаром дышащего змея, погрузившего деревню в огонь, и раздавит его башку сапогом, пока тот не расправил крылья и не натворил ещё больше бед.

Сивояра подняла голову, смахнула налипшие волосы, размазала кровь по лбу. От взгляда её, бессмысленного и пустого, сжималось сердце.

— Убивать пришел, — не спрашивала, знала.

— Ты стала чудовищем.

Она хрипло хохотнула, но закашлялась, согнулась, обняв живот, а когда откинулась назад, опершись спиной на балку, Отай увидел багряное пятно, расползшееся по её животу. Грязное платье, будто его сквозь жернова пропустили, свисало лохмотьями. Измочаленный подол задрался, обнажая белые ноги.

— Зря пришел. Я и так умираю, — она неловко улыбнулась, как в ночь, когда впервые приглашала в свою опочивальню и попыталась прикрыть бедра: — Умираю второй раз, Отай, подумать только… Мне и первого было много.

— Они превратили тебя в чудовище, — он придавил носком сапога маленькую, выпавшую из смятого подола платья, медянку.

Отай тряхнул головой, гоня сомнения, и занес меч.

— Нет, — Сивояра бросила взгляд за окно, прежде чем покорно подставить шею. Крики и мольбы о помощи стихали. — Они.

 

***

 

Стемнело. Толпа сгрудилась у самых дверей харчевни. Ждана крутила головой, высматривая, не решил ли кто трусливо отсидеться дома. Нет, таких не нашлось. Осталось одного только голову дождаться.

— На вилы чудовище! — гаркнул кузнец Залом.

Толпа поддержала его выкриками, но вилы никто взять не додумался — принесли только факелы, чтоб сборище не в темени проводить. Выбрали Пащека с двумя мужиками, чтоб сбегали.

— Выходи, Сивояра! Отдавай нам гадово отродье! — надрывался кто-то позади, но Ждана шикнула на него. Придет голова, будут вместе решать, что делать: оборону держать или выпроваживать чудище из деревни. Ясное дело — приговор выносить нужно хоть и быстро, но сообща.

Принесенные вилы разобрали вместо оружий. Пащеку не хватило, и он потрясал ржавой сапой. Толпа волновалась и перешептывалась.

— Убирайся отседа, проклятая! — не выдержав, взвыл Пащек.

Когда он принес весть, что видал Сивояру, шатавшуюся по окрестностям — совершенно голую и с огромным животом, будто не вспороли ей на площади брюхо, ему, конечно, не поверили. И тумаков дали. Пащека в деревне хорошо знали — напьётся и видится ему всякое.

Но позже постучалась к Ждане среди ночи Латута — белая, как сама Морана-смерть. Заставила жечь лучину и рассказала тревожным шепотом, что и муж её — Байко тоже увидал почившую трактирщицу. Мол, бродила она кругом деревни. Ждана покрутила пальцем у виска — не иначе односельчане разум растеряли.



Gala Gradiva

Отредактировано: 10.01.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться