Долг веры

Размер шрифта: - +

Глава двадцать шестая

Рангорн, 398 год


Она обернулась вокруг своей оси, швырнула в угол комнаты никому не нужные защитные перчатки, призванные минуту назад защищать её пальцы от вспышек кислоты, и лениво плеснула несколько капель следующего компонента в кипящую в колбе жидкость. С той поры, как отравительство перестало быть делом ведьм, а перетекло в некую науку, все мастера своего дела пытались притвориться, что не имеют ни малейшего отношения к тем самым старухам, что в громадных котлах творили своё страшное колдовство. Карен никогда не испытывала особого уважения к этим мелким колбочкам и пузырькам, которые так старательно и любовно раскладывали Мэд и Жаклен; но и перед ними самими она не испытывала должного трепета, хотя Паук так и не сумел скрыть свою тайну от дочери то ли бывшего союзника, то ли нынешнего злейшего врага.

Карен вздохнула. Ей казалось прежде, что она любит варить яды; эта старая лаборатория, оставшаяся после Паука в подвалах королевского дворца, досталась ей за неимением любого другого хозяина, и девушка приходила сюда изредка. Сначала – просто так, принимая благодарно и не очень рецепты от Жаклена и используя его старые ингредиенты, потом – загоревшись целью, едва ли не ежедневно, и каждую ночь ей снились длинные, припорошенные пылью столы и ключ, который она хранила в тайной шкатулке, чтобы никто не мог его увидеть. Карен приходила сюда всё чаще и чаще, прибегала даже во тьме, с трудом минуя преграды в виде дворцовых слуг, и прислушивалась к шипению огня и кипящих жидкостей, к тому, как молчали спокойные ледяные яды, выстроенные рядами длинных колб.

Она мечтала приготовить что-то незаметное, не проявляющееся внешне, такое, что пережило бы длинную дорогу и коснулось только одного человека. Ей нужно было уникальное средство, и старые ведьмы из книг, которые Паук никогда не открывал, советовали швырнуть волос жертвы в кипящее варево. Но Карен была учёной, а не колдуньей, и ей не нравился такой подход. Она знала, что подберёт ключ, уничтожит соперницу; эта странная мысль, поселившаяся в её голове, вряд ли была действительно реализуемой, и Карен знала о том, что просто отвлекалась от мечтаний о Шэйране, вот так смешно и глупо, привязывая себя к жидкостям и твердым веществам, к этим порошкам, подмешиваемым в еду… Она изготовляла яд за ядом, что-то использовала, но такими минимальными дозами, что симптомы только проявлялись и тут же угасали, не отбирая чужую жизнь. И только раз действительно воспользовалась этим ради убийства – и даже не ощутила никакого укола совести.

Но до собственной цели она так и не добралась. Цель уничтожила себя сама; она пала жертвой собственной глупости, предательства и жестокости. Карен никогда не испытывала к Тэре симпатии, но не ненавидела её до смерти этой жалкой женщины. Теперь же, когда вся правда раскрылась, даже предположить о том, что испытывал Шэйран, было бы больно. 

Карен потеряла интерес к ядам. С того момента, как от несуществующей чумы на улице пали несчастные крысы, она перестала приходить сюда, да и вообще, превратилась в прилежную дочь, и отец замечал разве что снедающую её грусть, да и то – полутона, зная, что такое больше напоминает правдивые чувства, чем возмущённый пылающий взгляд или следы от слёз на щеках. 

Если папа и разгадал её игру, то пока что ничего не делал для того, чтобы Карен осталась дома и была послушным ребёнком. 

Позавчера папа сообщил о поездке в Лассарру – с надоедливым Феликсом и его сестрой, которую Карен даже не видела ни разу в жизни, да и не особо-то стремилась познакомиться. Но какая разница, кто именно поможет осуществить ей её план? 

Алексис подчинился. Такой любви, как у них с Этель, грош был цена, но… Стоило ли её время одной маленькой попытки подыграть брату? Может быть он, ослеплённый собственным незнанием о том, кто является родителями его возлюбленной, всё ещё не способен отличать хорошее от плохого, но Карен знала, что рано или поздно Алекс всё-таки поймёт, с кем имеет дело. Она, возможно, подтолкнёт его к этому? 

Спасибо папе, хотя бы ей самой не придётся сбегать отсюда. 

Она осмотрела запасы всех своих ядов – на самом деле, большинство из этих баночек и скляночек она с удовольствием выбросила бы сейчас, когда в её глазах они окончательно потеряли собственную ценность, но было и то, что могло пригодиться в дороге. Карен не собиралась делать ничего нового, но кто остановил бы её от попытки воспользоваться тем, что давно уже было приготовлено? Она разбирала маленькие бутылочки, наводила порядок, пританцовывая вокруг единственного стола, на котором что-то делала. 

Сюда никто никогда не приходил, и Карен могла действительно насладиться одиночеством. Когда ей было лет четырнадцать, тишина и спокойствие старой лаборатории её немного пугало. Но сейчас девушка себя чувствовала уже совсем взрослой, и то, что сюда годами не заходили, даже не смущало её. 

Тем не менее, она отлично знала, какова разница между тем, когда в помещении отсутствуют люди, и присутствием хотя бы кого-то, даже хорошо укрывающегося. 

- Вы можете не стоять там, - проронила она, как только в тишине появилось немного больше напряжённости, чем обычно. – Выходите ко мне. Какая разница, увижу я вас или нет, дядюшка? 

Жаклен ненавидел, когда она так к нему обращалась, и Карен об этом было известно. Она опустила в сумку последний необходимый ей пузырёк и подняла на него взгляд. Паук был, как и обычно, бледен и спокоен, хотя ему хотелось – и это Карен тоже видела, - подойти к своему прошлому, сгрести в охапку всё то, с чем он когда-то работал годами, и наконец-то получить возможность закончить столь желанные проекты прошлого. Она смотрела на него практически с вызовом, будто бы задавалась вопросом, действительно ли способен Паук на столь радикальный шаг; уже то, что он был здесь, вызывало уважение. 

Жаклен боялся своего прошлого. Впрочем, Карен подозревала, что её отец пугал его ещё больше, иначе он давно был бы здесь и делал то, что ему вздумается. 

- То, как ты относишься к этому месту, не кажется мне правильным, - вздохнул Паук. В его прикосновениях к поверхности столов не чувствовалось уверенности – он утерял её двадцать лет назад, когда предал собственную лабораторию в угоду политической интриге. 

Карен нравилось то, что они тогда провернули. Отец рассказывал ей обо всём с весьма животрепещущими подробностями, и она тогда ещё оценила всю глубину замысла и манипуляцию мнением и чувствами Артона, да и окружающих его людей. Самая масштабная афера, которую только можно было придумать в консервативном Рангорне, и всё для блага державы, не так ли? Папа тогда ещё мог получить трон, но почему-то не стал этого делать. Теперь выходило, что зря. 

- Ну, ведь это место давно уже не твоё, - когда они оставались наедине, Карен отбрасывала в сторону чопорное "вы". Жаклен де Крез никогда не считал её простой ученицей, и девушке об этом было известно. 

- Да, - согласился он. – Но в нём всё ещё куётся история этого мира.

Карен усмехнулась.

- Не сейчас, - ответила она и прошла мимо Паука. – Но ты можешь вспомнить о своём прошлом, когда находишься здесь. Только недолго, я знаю, папа любит заглядывать в это место. Вам бы не захотелось пересечься тут, не так ли? 

- Когда-то всё, что принадлежало ему, было моим, - отметил вдруг Паук. – Я был Первым Советником.

- Нет, - возразила Карен. – Даже дурак знает, что у Эмильена Первого власти было куда больше, чем у твоего брата. 

Паук ничего не ответил. Он мог бы оскорбить её или попытаться одной короткой фразой поставить на место, но отчего-то не стал этого делать. Напротив, во взгляде чувствовалась сухая, строгая уверенность, и Карен приняла её за некое признание. 

- Удачи, - отметил мужчина, - что бы ты ни затевала. 

- Спасибо, - улыбнулась она в ответ, хотя удача – последнее, что Пауку хотелось бы дать ей в этой ситуации. 



Альма Либрем

Отредактировано: 27.02.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться