Неживая вода

Font size: - +

Часть 1. Деревенский дурачок. Глава 2

2.

О событиях того страшного вечера Игнат старался не вспоминать. Жизнь потекла своим чередом, а время, терпеливый лекарь, старательно штопало раны.

За несколько лет, что Игнат провел в интернате, он совершенно утвердился в мысли, будто трагические моменты изгладились из его памяти. Прочие дети поначалу пытались подтрунивать над ним, но на глупые дразнилки Игнат не обижался. Когда же один из самых несносных воспитанников интерната довел его своими придирками, тычками и подзатыльниками, терпение Игната лопнуло. Он отвесил задире такого тумака, что тот полдня прохныкал в медицинском боксе, изведя пачку салфеток на свой расквашенный нос. Больше к Игнату никто лезть не отважился.

Со временем он превратился из нескладного подростка в крепкого юношу с копной темных кудрей и наивным, по-детски растерянным взглядом. Наверное, именно из-за этого взгляда потерявшегося щенка, а еще из-за врожденного простодушия, Игнат ходил в любимчиках у воспитательницы Пелагеи. И, когда настал срок прощания, провожала его тепло, с материнской заботой.

– Чем займешься-то? – спрашивала в день отъезда Пелагея, помогая утрамбовывать в чемодан растянутые свитера, полинявшие брюки и прочий Игнатов скарб.

– Поначалу дом надо в порядок привести, – со знанием дела отвечал Игнат. – А там и видно будет. Руки у меня есть, прилежание тоже. Вашими стараниями, теть Паш, я и грамоте обучен. Неужто работу не найду?

– Найдешь, найдешь, – улыбалась Пелагея. – Не дури только да от пьянства берегись.

– Не пью я, теть Паш, – возражал ей Игнат. – Да и не курю. Зачем мне это?

– Вот и правильно, вот и хорошо, – Пелагея кивала, заворачивала в дорогу только что испеченные, с пылу, с жару ватрушки. – Работу найди, девушку работящую, и живи себе с Богом.

Игнат вздыхал, улыбался виновато.

– Кто ж за меня, теть Паш, пойдет?

«А Званка? Пошла бы?»

Мысль, вспыхнувшая в его голове спустя столько лет, будто свеча в темной кладовке, в первый момент испугала его.

Но тогда Игнат не придал этому большого значения. Ему предстояла самостоятельная, взрослая жизнь. Попрощавшись с Пелагеей, Игнат отправился на вокзал. И поезд, медленной гусеницей отползающий от станции, снова делил на куски Игнатову судьбу, отрывая его от прошлого.

Теперь, поставив старенький чемодан на грязный бетон Солоньского перрона, Игнат почувствовал легкий укус беспокойства. Словно резкий морозный воздух родной земли, войдя в его легкие, разорвал застарелый шов.

Вот тогда-то перед его внутренним взором всплыло светлое и строгое лицо Званки.

Той Званки, которую Игнат запомнил в сосновом лесу – голубые омуты глаз и светлые косы, спадающие на плечи. Не той, что осталась лежать обездвиженной грудой изломанной плоти на вымерзшей земле, под опустившейся гробовой крышкой свинцового неба.

Званка улыбнулась Игнату знакомой и теплой улыбкой, и шепнула:

«С возвращением…»

Воздух вокруг прогрелся сразу градусов на двадцать, не меньше. Игнат зажмурился, чувствуя, как ужас смыкается над его головой, будто толща воды. И когда, казалось, легкие должно было разорвать от невыносимого давления, рядом прозвучал обычный, человеческий и вполне реальный голос:

– Игнашка! Ты ли это, щучий сын?

Игнат удивленно распахнул глаза и жадно глотнул морозного воздуха.

Званки не было. И страх, на мгновенье смявший его тело, исчез тоже.

Вместо этого ему навстречу приближался долговязый мужчина в овечьем тулупе.

– Ну, что рот разинул, дурень этакий? Дядьку Касьяна не признал?

Мужчина улыбался радостной, немного пьяной улыбкой сквозь заросли запущенной бороды. Крупный, покрасневший от мороза (или, что вернее, от излишних возлияний) нос, разбегающиеся от уголков глаз морщинки и размашистая походка человека, большую часть жизни привыкшего стоять на лыжах, всколыхнули в памяти Игната давно забытые картины.

– Дядя Касьян! – рот Игната разъехался в простодушной улыбке. – А как же не помнить-то? Кто ж меня лесному промыслу обучал да на лыжи ставил?

Поравнявшись с Игнатом, мужчина в охапку сграбастал паренька, захлопал широкими ладонями по плечам.

– Охо-хо! Совсем заматерел! Залохмател-то как! Был-то куренком, на один ноготь положить, другим придавить. Надолго ли к нам?

– Насовсем, дядя Касьян.

Игнат высвободился из медвежьей хватки Касьяна, заморгал слезящимися глазами. Сивушный дух, исходящий от мужчины, валил с ног.

– Неужто, совершеннолетний стал? – спросил тот. – Сколько же годков прошло?

– Лет пять, – с улыбкой ответил Игнат. – А вы как поживаете? Все ли в Солони по-прежнему?

– Поживаем-то мы известно, как… ни шатко, ни валко, – Касьян махнул рукой в драной рукавице. – Сегодня работа есть, завтра нету. Землица совсем неживая стала, урожая родит мало. Да и зверья в лесах поубавилось… А все после той беды…

Касьян вдруг понизил голос и пугливо огляделся по сторонам, словно опасаясь, что его могут подслушать непрошенные свидетели. Но никого рядом не было. Поезд давно покатил дальше, болезненно чихая и выбрасывая в воздух столбы едкого дыма. Платформа была тиха и безлюдна. И ноющее чувство беспокойства снова зашевелилось где-то глубоко в Игнатовой утробе.

«Жуки-метрвеглавцы в спичечном коробке», – пришло на ум.

– Где ж ты жить будешь? – Касьян решил переменить тему. – В бабкином доме, что ль?

– В нем, – подтвердил Игнат. – Цел ли?

– Цел, что ему будет. Как бабка Стеша померла, так и пустует, а посторонние к нам не суются. Вымирает деревня-то.

Они немного помолчали. Потом Касьян вздохнул, снова обдав Игната запахом перегара.



Елена Ершова

Edited: 24.07.2016

Add to Library


Complain




Books language: