Ночь

Завтрак в кафе «постМ»

Здесь царила атмосфера легкой и ненавязчивой шизофрении. По стенам разбегались копии Босха и, попсовенькие, – Уорхола, чьи-то фотопортреты и короткие, занимающие едва ли десятую часть листа в тяжёлой рамке, хокку. С ближайшей фотоработы на меня исподлобья глядел мрачный, чёрно-белый Тарантино. Объект опаздывал, и я скучала в этой отвратной до рвоты обстановке, бросая взгляды то на компанию разноцветных мажоров, педиковатых и надменных, пьющих холодные кофейные коктейли, то на принты Босха, то, сквозь высокие, облипшие снегом окна, – на Тверскую.

Я не сочеталась с этим местом: чёрная кофта, без опознавательных знаков и совершенно негламурная, и китайские джинсы. В этом был какой-то протест, но одновременно и не хватало нужной утончённости, хотя прокатить могло. Помещение слегка плыло перед глазами: девять утра – не моё время. Поразительное несочетание места и времени. Какое блядство, – подумала я, прокручивая ложечкой в кофейной чашке магический утренний противочасовой круг.

Звякнули наддверные, явно купленные на ближайшей распродаже wind-chimes, я подняла расфокусированный, все время съезжающий куда-то влево взгляд. Это не был «объект», я чётко поняла, несколько раз прогнав по нейронам поступившую картинку: погоны сержанта милиции, одутловатая, мешком, фигура, лицо, выпирающее словно бы само из себя.

– Водки, – выплюнул он, обращаясь к девушке за тёмно-зелёной стойкой орехового дерева. 

– Рисовой? – та подняла брови.

– Х**совой! – сержант ухмыльнулся своему остроумию. – Обычной, русской.

Девушка, смущённо насупившись, достала бутылку и плеснула в низкую, широкую стопку. Я посмотрела в окно – там всё так же мельтешило, это вызвало головокружение. Возвратив взгляд обратно, на мента, я застала процесс исчезновения водки. Мажоры тоже наблюдали с немым, но кричащим ужасом в глазах, сержанту явно было плевать. Он почти изящно понюхал дольку лимона, бухнул о стойку купюрой, и резко вышел вон.

Вернулась прошлая скука – я отхлебнула кофе по-венски. Было ещё рано для "живой музыки" – странной смеси плохого джаза и дешёвой электронщины, во всяком случае, в прошлый раз, когда я была в этом месте, звук был именно такой. Помнится, я интервьюировала какого-то модного designer, чьё имя, а скорее – ник, вылетело из моей головы, как только я села за расшифровку. В памяти лишь раз за разом всплывало пятнисто-болотное полотно, обтягивающие его тощую грудь, и крючкообразные руки. «Это клёво!» - говорил он. Или – «Класс!» К концу беседы я, извинившись, сбежала в туалет и долго боролась с тошнотой над круговертью унитаза, совершающей логичный, наверное, в этом полушарии почасовой оборот.

Дзынь! – пропела японская лабуда над дверью. Это молодой человек, сразу стало ясно – объект. Он был как-то смущён и сутул, зыркал по сторонам. Наверное, тоже почувствовал эту атмосферу, которая так нравилась дизайнеру с его «класс». Пальто, длинное, почти до пола, висело на нём как на неправильно подобранном манекене-коротышке. И дело не в росте объекта, он не низкий, а в длине безразмерного одеяния. Словно тщательно закошено под какую-нибудь шинель времён первой мировой. Сутулый молодой человек неуверенно, оставляя грязно-слякотные разводы под тяжёлыми ботинками, двинулся в мою сторону.

– Вы же Сорокина? – спросил он, отводя взгляд.

– Да, здравствуйте. Максим? Садитесь, пожалуйста. А вы, я вижу, не торопились.

– Простите, - сказал он, усаживаясь. После, наклонившись в мою сторону, – Думал, слежка.

– А-а-а, – многозначительно протянула я.

– Хотите кофе?

– Да, наверное, - опустив руку в сумку, висящую на моём стуле странного дизайна, я достала диктофон.

– Плёночный? – удивился молодой человек.

– Да. Старый, зато надёжный, – усмехнулась я, а после, наклонившись вперёд, заговорщицким шёпотом добавила: «говорят, электронные все прослушиваются».

– А-а-а...

– Чего изволите? - спросила выползшая из-за стойки девушка, явно всё ещё не отошедшая от пережитого шока.

– Венский, – сказала я.

– Эспрессо, – как-то неуверенно выдавил Максим.

– Что? – девушка подняла бровь, Эспрессо Эспрессо.

– Да. А что – нет?

– Ну, есть, – на лице официантки совершенно отчётливо проступили восемь классов образования и клинское детство, но всё это тут же скрылось обратно под маску.

Мне вдруг стало нестерпимо скучно от этой проступившей обыденности, словно под разноцветным шатром кочующего цирка оказался грязный и едко пахнущий балаган уродцев. Я прикрыла глаза, отстранилась от неестественности окружающего, и перенеслась чуть вперёд, недалеко, на пять минут. Это просто, словно промотать плёнку магнитофона или диктофона. Зажмуриться, и повторять про себя «Всё пройдёт, всё пройдёт...» Идиотизм, детство в абсолюте. Но работает.

Подняла веки. Кофейная пенка осела на дно чашки, а Максим рассказывал мне что-то. Я не сразу смогла раскодировать звук его голоса, и сначала он напоминал какую-то, то налетающую с ветром, то отлетающую, индейскую песню.

–... общество потребления, Даша, это ужасно, правда? Оно неестественно. Пускай, я не смогу изменить ничего конкретного... Кто я? – никто и ничто, – говорил Максим. Его эспрессо был нетронут, и лишь торчала, по старой русской традиции, из чашки блестящая ложечка.

– Кругом зомби. Ну, как в тех старых фильмах. Им нужен наш мозг. Но кто, кто стоит за ними?

– А как вы полагаете? – отстранённо спросила я.

– Я не знаю. Но я полагаю бороться с этим. Тяжело, когда не знаешь точно – с чем. Есть только некая система. Понимаете?