Сто тысяч миль

Размер шрифта: - +

Глава 5. Кларк

Я открыла глаза, заслышав шум. Взгляд упёрся в потолок из ровно сложенных брёвен, пахло сухой травой. Рядом на широкой лежанке, куда меня пристроили после беспамятства, лежали двое спящих девушек-воинов. В рубленное окно с мутным стеклом уже заглянул дневной свет, а за дверью маленькой комнатки слышались голоса.

Это всё-таки не сон.

Я села и свесила ноги с постели. Распущенные волосы упали на лоб и волной спустились на плечи. Меня переодели в какую-то широкую бесформенную рубашку, что доходила до середины колена, с короткими рукавами. Кожу ног и рук расчерчивали ссадины, пятнами шли синяки, тело отзывалось ноющей болью на любое движение. Уэллс. Я шла сюда, перебирала ногами, спотыкалась, падала и поднималась, чтобы увидеть его. Узнать, что всё в порядке. Что он жив, здесь, дышит. Организм сдался раньше моего упрямства, и я отключилась, только переступив порог хижины.

Пол оказался шершавым и грубым, натёртые ноги неохотно приняли вес на себя. Я прошагала до деревянной двери, раз схватившись за стену, от шума девушки зашевелились, но не проснулись. В просторной комнате за столом расположилось несколько воинов вместе со вторым командиром, компанию которому составляла Октавия, ещё двое стояло у стены. Беллами не было видно. Шум и болтовня прекратились, мы смотрели друг на друга несколько долгих секунд: я — в своей нелепой ночной рубашке, они — в недоумении или со снисхождением.

— Где… Где Уэллс? Как он? — наконец, спросила я, ощущая дрожь в конечностях.

— Не надо, — будто просила не задавать этот вопрос Октавия.

— Не знаем точно, как он, но скорее всего уже в лучшем мире, — засмеялся воин за столом.

— Горцы не попадают в рай, — возразил другой.

— Да плевать, где он, главное — не будет больше мозолить глаза.

— Это только тебе повезло оказаться с командиром, блондиночка.

— Вы лжёте! — однозначно заключила я, выдохнув последний воздух. — Где вы прячете его?..

Комната вертелась, и внезапно захотелось свернуться калачиком. Задохнуться в этой сжимающей духоте. К горлу подкатила тошнота, и, привалившись к дверному косяку, я сползла вниз бесполезной биомассой. Они же лгут! Пусть кто-нибудь скажет им перестать…

Октавия села рядом, заглядывая мне в глаза:

— Идём отсюда, я отведу тебя в комнату.

— Скажи мне, где Уэллс. Ты же скажешь мне правду, Октавия? — заскулила я. — Ты должна сказать мне правду!

— Ты в шоке, — заключила она, хватая меня за руки. — Идём со мной.

Я брела за ней по шершавому полу, а слёзы стекали по щекам горячими дорожками. Уэллс. Почему ты бросил меня вот так? Почему пропал? Как мне бороться дальше и — главное — за что?

Воительница усадила меня на травяную лежанку и села передо мной:

— Слушай внимательно. Ваш плот перевернулся у меня на глазах. Я пережила много жутких часов, думая, что мой брат погиб. Я прокручивала в голове эту картину снова и снова, всё думала, как я могла бы помочь. Как могла бы исправить. Но я не могла! Я плакала, как ребёнок, стоя на коленях на том берегу. Мы искали всех четверых несколько часов. Ник не пришёл. Не нашёлся Уэллс. Вернулись только вы вдвоём. Смирись. Прими, что он больше не с тобой. Поплачь и смирись, Кларк.

Комната снова завертелась, дышать стало трудно. И тут меня прорвало. С головой хуже водоворота захлестнул поток отчаяния, страха, безнадёжности и ужаса. Я снова улетала от всего, что любила, меня выворачивало на изнанку в корабле, ряды коек снова полны больными, которых я не знаю, как лечить, а потом — костёр и «кому вы отдадите её, командир?». Дикие кошки укладывают огромных воинов одной лапой, а с одной зверюгой под силу бороться только двоим. Они раздирают плоть зубами и бегут за нами по чаще. Уэллса сносит поток на моих глазах, и я даже не успеваю понять, что больше никогда его не увижу.

— Что с ней? — я даже не заметила, как к Октавии подошёл Беллами.

— То же, что со мной вчера. Нервный срыв.

— Не… неправда, — возразила я сквозь всхлипы. — Уэллс жив.

— Ясно, — констатировал командир, обращаясь к сестре. — Скажешь, когда она перестанет бредить. Будем выдвигаться.

Да у него вместо сердца лёд. Лучше бы сам утонул. Лучше бы не вернулся!

Моё обессиленное тело погрузили на спину одной из гончих, которая недовольно заворчала от тяжёлой ноши, но покорилась воле хозяев. Октавия посоветовала ухватиться покрепче, пусть с моим весом пёс вряд ли сможет бежать на своей обычной скорости. Отряды тронулись в путь, мимо проплывали бесчисленные стволы деревьев, поляны и холмы, покрытые густой зелёной травой. Если раньше великолепные виды меня восхищали, заставляли млеть в благоговении, то теперь никак не трогали. Даже пугали. За каждым неровным стволом, будто выплавленным из воска с наплывшими наростами, затаилась смерть, ветер трепал волосы, унося наши запахи хищникам, речной поток, мощный и мягкий, только и ждал момента, чтобы утащить на дно.

Воздух был и вовсе ядовитым — не от радиации, а от вируса, о котором говорил мне Беллами. Если он не соврал, значит, у меня есть полгода, чтобы спасти себя и всю экспедицию или умереть. Он скорее ошибся в том, что симптомы уже проявились: покрасневшие глаза всё ещё не прошли после нашей посадки, а жар был последствием обычной простуды. Но мы были не единственными, кто оказался на поверхности впервые за эти триста десять лет, значит, им есть с чем сравнивать. Октавия в своих словах упоминала какую-то Гору, в речах воинов я слышала презрительно выплёвываемое «горцы». Очевидно, большинство землян причисляло нас с Уэллсом — внутри всё снова сжалось при мысли о нём — к этим самым горцам, что бы это ни значило. Казалось, только Беллами видел меня насквозь, подозревая что-то неладное, потому я жутко боялась его проницательности и сообразительности. Одно неверное движение или слово будет означать катастрофу. Если мотивы и намерения большинства воинов легко угадывались по их словам или действиям — будь это намерения заняться со мной «этим» или перерезать горло — то с командиром не понятно было вовсе ничего. Взгляд его тёмных глаз по-прежнему был будто непроницаемая стена, за которой ничего было не разглядеть, у меня ещё ни разу не вышло предугадать то, что он скажет или сделает в следующий миг. Он хотел знать, кто я и откуда, зачем мы строим в лесу этот чёртов лагерь. Не такие уж и сложные вопросы, только что повлекут за собой правдивые ответы на них? Что он сделает, как только я расскажу, что мы прятались в космосе как последние трусы, пока они тут вырывали право на существование из глоток зверюг и умирали от мутировавших вирусов? Что за план родится в его голове, когда я расскажу, что там, наверху, осталась целая космическая станция лучших инженеров и учёных с технологиями двадцать второго века, когда они здесь бьются за жизнь коваными ножами и вручную сделанными луками?



Анна Панина

Отредактировано: 28.11.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться