Звезда Элиота

Глава 9.

Спустя месяца два — сколько времени прошло точно, он уже не помнил, потеряв счет дням, ситуация не поменялась. Вокруг, на сколько хватало глаз, была степь. Великая, бескрайняя и пустая. Бродили стада каких-то животных, не подходивших к нему ближе, чем на расстояние прямой видимости. Шестиногие и покрытые длинной шерстью осторожные создания с длинными и чуткими ушами. Их Стриж про себя разделил на два вида и поименовал «лошадьми» и «жирафами», сортируя по внешнему виду. «Жирафы» обладали длинными шеями и были размером с ангар на пару грузовых мобилей, а «лошади» раза в три меньше. Твари паслись, пережевывали жесткую траву, и хоть как-то, но помогали мужчине ориентироваться в окружающей флоре и фауне. Проследив за ними, он находил воду, съедобные растения, даже нашел траву, сок которой вполне смог заменить мыло. Зверье, будто бы разумное, сначала каталось по ней, а потом с шумом плескалось в воде. Вот только свежих следов цивилизации не было. Степняки, которые, как говорили кошки, тут «стаями бродили», и те не попадались на пути. Несколько раз он набредал на следы старых стоянок, один раз нашел остатки какого-то обширного лагеря, скелеты «лошадей», с которых мясо и шкуру(судя по отметинам) явно ножами сдирали, а не зубами. Но все эти кости и развалины были старым, выбеленными солнцем и истлевшими от времени.

И никаких следов крупных участков Леса. Несколько чахлых рощиц, после ночевки в которых у него появлялось слабое чувство направления, немножко выправлялось самочувствие, да еще на пару недель накапливался запас заряда у одежды, которой в последнее время требовалось все больше времени на заращивание мелких прорех. И как ни хороша была его форма изначально, а одно из креплений на ботинках, как считалось — вечных, вообще сломалось пополам. Прочитав рекламный слоган на ярлычкке, риут заржал, как конь и, мрачно усмехаясь, убрал «вечную» куртку до лучших времен в вещмешок, как только разжился достаточно большой шкурой отбившегося от стада «жеребенка». Изобразив подобие жилетки, он еще и ремней нарезал, заматывая голенища ботинок по утрам крест-накрест. Смастерил так же и копье, примотав сбереженное лезвие дедовского ножа, стал прижимист и экономичен, сохраняя все добытое до кусочка и собирая по пути попадающийся хворост до веточки. В руинах он разжился кучей полезных мелочей, таких, как небольшой мятый и черный от копоти и окиси медный котелок и костяной ложкой. Особо его порадовали кривые костяные иглы и — сокровище — бронзовое шило. Питание одним мясом его самого чуть не сгубило — у него впервые в жизни начали болеть и и кровоточить десны, замучили проблемы с животом, а тело, и до путешествия тренированное и накачанное на тренажерах, нашло где-то и скинуло лишние килограммы, став жилистым и поджарым. Встреть его сейчас кто-то из приятелей — испугался бы того монстра, в которого он превратился: дочерна загоревший дикарь с загрубевшей и обветренной кожей, в пятнистой, покрытой бурыми разводами пыли одежде из кое-как обработанных, но подванивающих шкурах животных. Волосы он обкромсал ножом, оставив длину чуть ниже плеч. Что бы собирать обрывком кованного шнура в хвост. Хоть сейчас ставь в музей экспонатом.

 

Степь, послушно следуя череде времен года, дважды зацветала, засыхала, подмерзала и плавно меняла свою окраску, а он все шел и шел, сверяясь с солнцем и компасом, гонимый упрямством и безнадежностью. Стриж, чье сознание спряталось от монотонной однообразности сменяющих друг друга дней и ночей, еще помнил, что сутки — это два раза по десять часов, месяц — это тридцать дней. Сезон на этой планете — два месяца, год — это четыре сезона. Значит, по его прикидкам, прошло восемь стандартных месяцев со смерти Скиоль. Девять — его путешествия. За это время научился он и охотиться, и шить примитивную одежду, и, наблюдая за животными, изучил встречающиеся тут растения, найдя съедобные, несколько лекарственных и множество дряни, которые обходили стороной даже небрезгбивые и тупые мышезавры, жравшие такое, от чего подыхали даже насекомые.

Не разбирая особо дороги, он шел. День за днем, делая стоянки только по необходимости. Пел по пути гимны, насвистывал мелодии, мычал песенки, какие помнил из детства, радио-передач и рекламных слоганов, сочинял по пути новые кричалки и тут же их забывал. Делал что угодно, лишь бы не завыть от одиночества. Он раньше любил быть один в Лесу? Чушь! Он любил возвращаться в Город! И сбегал на службу только с одной целью — вернуться героем. Чертовым, любимым героем, которого все уважали, с которым водили дружбу, что бы прихвастнуть потом приятелям или перед смазливой девчонкой… Лучшее питание, улучшенный сервис, пентхаус на верхнем ярусе, еще и с панорамными окнами в всю стену, роботы-обслуга, все достижения медицины, подружки на вечер и приятели на пару дней: всё для него, всё — самое лучшее… Дикий смех вызывали сейчас воспоминания о посиделках в баре, собственный бассейн и личный тренер, дорогой в обслуживании мото-кар, жрущий прорву дефицитной энергии, огромная квартира, забитый удобной одеждой шкаф… Все это казалось сейчас бредом. Ярким и нереальным. Каждую ночь он перед сном, как дурак погремушки, перебирал в памяти эти разноцветные осколки, чувствуя, как медленно и верно сходит с ума, ни на йоту не пугаясь перспективы свихнуться. Скорей бы. Лучше уж так, лучше сбрендить. Может, удариться головой и забыться? Не видеть голую спеть вокруг, не надеяться, взбираясь на очередной пригорок увидеть перед собой… Что вот еще один день пути и… Что он хочет увидеть? Город? Риутов? Рощу? Скорее уж — ласковое и все понимающее лицо доктора! Больше всего он мечтал об этом: больничный потолок, запах антисептика и писк систем жизнеобеспечения. Милое синтетическое лицо штатного робота-сиделки. Их всех звали Мари, и все они были милы и ласковы… Как они его раздражали своей заботой! Как он мечтал увидеть сейчас кукольное личико в обрамлении голубых кудряшек… Это хотя бы дало гарантию, что все, он дома, и всё это, все это — и Скиоль, и степь, и разум Леса — все это только закидон поврежденного мозга.



Татьяна Дунаева

Отредактировано: 23.07.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться