Звезда Элиота

Глава 5.

Утро встретило риута радушно и ласково, как богатая, но дальняя родня неожиданно нагрянувшего в гости отпрыска, скинув горсть ледяной росы за шиворот и нагло вякнув что-то явно матерное прямо в ухо голосом здоровой, но дурковатой зверюги, решившей возмутиться слишком крупным размером товарки по ветке, нагло рассевшейся на её дневном обиталище. Если бы страж не привязался накануне — точно бы упал… А так — лесок был озарен не только первыми лучами жаркого солнышка и робкими трелями проснувшихся жителей, но и смачной руганью хриплого и злого спросонья риута. Извернувшись, нарушителя своего спокойствия он все-таки изловил, получив еще не одну щедрую порцию бодрящего утреннего душа и несколько чувствительных, до крови, укусов-щипков от соседки… Назовем это птичкой. Размерам она, кстати, была как бы не с половину вчерашних тиулей, так что, возблагодарив столетия тренировок за реакцию и старинное правило «сначала поймай и придуши, а там — разберешься», Стриж обзавелся еще и завтраком. Если только эта разноцветная мерзость с длинным клювом, оснащенным зубами-пилками, парой когтистых «хваталок» на обоих парах крыльев и четырьмя бронированными лапами, подошедших, скорее, не птице, а ящерице, можно хотя бы условно считать съедобной.

В довершение картины маслом — издевательский чих-хохот престарелой кошавки, скорчившейся возле выхода из её зловонной норы. Стриж не знал — чего желал больше: провалиться сквозь землю (но этому мешал ремень, надежно удерживающей его в положении «вещь-мешок, подвешенный на сук до поры»), или втихую свернуть шею еще и старушке, сказав, что так и было, когда он проснулся…

— Ишь ты, резвый какой, — прошуршала старуха, утирая узловатой лапой слезы, выступившие на побитой жизнью морде, — Яшика поймал! Добро, будет, из чего похлебку сделать.

Сбросив добычу на землю и извернувшись змеей, Стриж, молча и недобро косясь на бабку, отвязался и слез со своего неудачного ночного насеста. Старуха не сводила с него своих глаз, один из которых оказался замутненным бельмом катаракты. Разорванное надвое ухо и глубокий, криво сросшийся шрам, пересекавший морду аккурат через невидящий глаз и терявшийся в складках густой, щедро посеребренной годами шерсти на груди, завершали картину «престарелая бандитка на выслуге», заставляя Стрижа подобраться и внимательно следить за движениями старухи, сгорбившейся и зябко поводящей худыми, мосластыми плечами.

— Что, не помнишь меня? — Тихо, с какой-то смесью грусти и неожиданной обиды, прошептала бабка, жадно всматриваясь единственным зрячим глазом в стоящий против солнца силуэт.

— А должен? — Довольно недружелюбно бросил Стриж, подобрав нечаянную добычу и безбоязненно подходя ближе.

Кем бы не была эта согбенная фаомка раньше — о том остались только воспоминания, да и то только в её голове. Страж видел, с каким трудом старуха сохраняла прямой спину, и как напрягались мышцы натруженных ног, пытаясь удержать свою хозяйку в вальяжной неподвижности, стоившей ей слишком дорого.

Тишина, нарушаемая только звуками пробуждающегося леса да тяжелым, с присвистом, дыханием старой кошавки, упала на крошечную проплешину между деревьями, недостойную даже звания полянки. Не выдержав первой, старуха, махнув лапой, с кряхтением и шипением поменяла-таки положение, сев по-удобнее, и пробурчав ворчливо:

— Не должен… А может, не ты это был… Кто ж вас, риутов, поймет-то… все вы на одну морду, гады шелудивые.

— Ну спасибо, старая! — Деланно возмутился Стриж, не торопясь сокращать разделявшую их дистанцию, ибо брезговал, да и запах, что шел от старой, почти не покидавшей свою нору кошавки, был густой и мощный…

— А что? Видишь это? — Фаомка провела когтем вдоль шрама, уродовавшего и без того не блиставшую красотой морду, — Это вот такой же, как и ты, оставил, когда я себе и котятам пыталась хоть чуть-чуть дичи наловить, что бы с голоду не подохнуть… 

— Рассказывай давай, ага! Видел я ваших! «Чуть-чуть, что бы не подохнуть», — передразнил бабку взбеленившийся Стриж, — У вас тут у самих добычи — хоть голыми руками бери! — Он еще и тушкой, по-прежнему в руках зажатой, как доказательством потряс, — Все вы у нас одно ищите — халявы, да по-больше. Украсть рветесь готовое, или что по-ценнее, да на мен с степняками прете! Вот в это — поверю! А так — не надо мне тут врать про голод и неурядицы! В реке — рыба чуть ли не на берег прыгает, тиули — жирнее наших, лесных, вдвое, рикты под деревьями растут — только греби! А вам все мало?

— Тише ты, тише, — зашипела бабка, кося глазом в сторону выхода из норы, — Что бы ты знал, лесной демон, как нам тут живется?! Думаешь, вот мы все просто так по норам прячемся, как зверье дикое? И не фыркай, мал еще на меня фыркать! — Привычно ругнулась бабка, но осеклась,сообразив — не с котенком разговаривает, — Ты многих-то в жизни наших самцов видел, а?

— Даже слишком. Наглые они у вас. И безмозглые. Даже более, чем наглые.

Старая кошавка покачала головой, выставив вперед усы.

— Вот то-то и оно. Они ж, знаешь что делают? Не знаешь, по глазам вижу… так я тебе секрет-то открою: если семья, которую они нашли — маленькая, то малышню перебьют, все запасы разорят, да уходят, как только жрать нечего становится и когда дичь в округе на два дня пути всю перебьют-перепугают… А мы, фаомки, потом остаемся брюхатые, да с пустыми закромами и той малышней, что спрятать успели в лесу… А как быстро разжиться-то обратно, догадываешься? 

— Понял я, понял… И все равно — неужели нельзя как-то объединится по несколько семей и оборону держать, как мы? — Возмутился Стриж.



Татьяна Дунаева

Отредактировано: 23.07.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться