Когда б имел златые горы

Размер шрифта: - +

Шестнадцать

      Мы с Фрит подскочили в это утро раньше всех. Разметав полами юбок густой утренний туман, стелившийся по двору, мы взлетели на крышу дома по лестнице, которую еще на прошлой неделе наскоро сколотил нам отец, и сели ждать.
      Я, конечно, не различила бы и стадо олифантов, покуда оно не приблизилось бы на сотню шагов, но у меня была Фрит — остроглазая и взбудораженная не меньше меня. Последний раз, когда она видела своих братьев, ей было не больше пяти. Она мало что помнила, кроме того, что они были «высокие и сильные».
      Я усмехнулась. Ни разу еще не видела щуплого эорлинга, а уж избранных в регулярную дружину столицы и подавно должны были набирать из лучших. Мне было интересно, насколько они похожи на отца и мать, как отнесутся ко мне и что вообще расскажут о жизни в Эдорасе. Приемыши вроде меня — не редкость на окраинах, но одно дело, когда это у кого-то, и совсем другое — когда оценивают именно тебя.
      Какие они, Годлаф и Ратгар?
      От сидения на стылой крыше у меня уже начали затекать ноги.
      — Ну что там? Никого?
      — Никого, — отозвалась сестренка, не сводя взгляда с далекого горизонта, где она, наверное, могла видеть начало дороги к нашему дому. За это лето Фрит выросла изо всей своей одежды, и теперь ее тонкие руки вылезали из рукавов рубахи почти по локоть и наверняка были холодны как лед.
      Из дома вышли отец и мать. Отец уже позавтракал и собирался в свой обычный дозор. Казалось, его ничуть не тревожит, что он не встретит сыновей дома вместе со всеми, но я точно знала, что это только внешний обман, и лишь долг и честь не позволяют ему пропустить сегодняшний день. Мать, как обычно, подала ему меч и попрощалась: каждый рейд мог быть последним. Я тоже подняла ладонь в знак прощания, когда отец вскочил в седло, и дернула Фрит.
      Долг уводил отца в другую сторону, но я была уверена, что, выворачивая со двора, он кинул не один взгляд на излучину дороги, где в любой момент могли появиться два всадника.
      — Все еще никого?
      — Никого.
      Я встала во весь рост и прошлась по коньку до лестницы.
      — И сейчас никого?
      — Никого, я же сказала! — мелкая на миг оторвалась от своего поста и бросила на меня возмущенный взгляд.
      — Я принесу нам поесть, — сообщила я, сползая по лесенке.
      Мать уже занялась работой. Вчера полдня шел дождь, и валки, что мы притащили с поля, нужно было раскидать на вешала. Я остановилась в нерешительности, не зная, должны ли мы с Фрит бросить свой насест и тоже заняться делом, но Винлинд лишь махнула мне рукой — «сидите».
      Я приволокла на крышу пару кусков хлеба, молодого сыра и огурцы. Подхватила было на кухне кружку с иван-чаем, но поняла, что все вместе мне по лестнице не поднять. Да и так сойдет. Отличный завтрак из собственных продуктов — то, что нужно растущему организму. Удивительно, что после той самой первой зимы я ни разу не заболела. Даже банального заложенного носа со мной больше не приключалось, хотя по разным причинам выскакивать на мороз порой приходилось в одной рубашке. Или по два часа под дождем тянуть из грязевой ямы застрявшего там стригунка. А прошлой осенью случился такой ураган, что с сарая снесло крышу, и мы половину ночи все вчетвером собирали новую, чтобы все наше зерно не разнесло обратно по полям.
      — Ну, что? — снова спросила я, выложив еду на балку и стряхивая крошки с ладоней. — Чего видать?
      — Дорогу лиса перебежала. Там, — она показала влево, — орел охотится. А у Эгге во дворе сено наконец-то жгут.
      Эгге был нашим соседом, мальчишкой лет десяти. Его семья отличалась, на мой взгляд, нездоровой страстью копить бесполезное барахло «на черный день», и пресловутое серое, многолетнее сено занимало почти весь их двор. Мы с Эгге нечасто виделись, но когда это случалось, я каждый раз вспоминала своего Пашку. Интересно, каким он стал теперь? Вспоминает ли обо мне?..
      — Смотри! Нет, глянь! Они? Это они? — Фрит подскочила как ошпаренная, и я в панике схватила ее за руку, когда босые ноги уже заскользили по скату. Но сестра этого даже не заметила. — Мама! Мама! Едут!
      Я честно смотрела туда, куда указывала мелкая. Но все, что я увидела, это едва различимая мутная полоса между полем и небом. Фрит высвободилась из моей нервной хватки, в три прыжка одолела расстояние до лестницы, обогнув мою застывшую спину, и буквально скатилась вниз. Мать, бросив вилы, наскоро умыла лицо и тоже пошла к воротам. Одна я осталась на прежнем месте, высматривая приближающиеся точки. Мне почему-то хотелось запечатлеть в памяти именно этот момент. А может, я банально стеснялась присоединяться к этому семейному счастью, хотя сердце мое плясало и задыхалось тоже.
      «Ничто» превратилось в плывущие точки, точки — в пятна, а пятна — в силуэты. «Нет, не могу, — подумала я, злясь сама на себя. — Веду себя глупо и вообще неприлично». Надо было хотя бы спуститься. Вряд ли кто-то ждал, что я кинусь на ребят со слезами, но поприветствовать их и познакомиться было бы правильно. Так, убеждая себя, я начала спускаться. На лестнице мои руки задрожали и насобирали заноз, а тридцать семь шагов по двору показались вечностью. Отсюда, от больших, украшенных видавшей виды резьбой ворот, уже хорошо был слышен парный копытный перестук, и смутные очертания постепенно принимали форму конных рыцарей, чьи силуэты все росли и росли, как и мое волнение.
      Я даже не поняла, как так быстро сократилось расстояние — почти через мгновение мы дружно отпрянули в сторону, освобождая проход, и нас обдало стремительной волной от пронесшегося мимо железного «поезда». Всадники закружились по двору, остужая коней, пока мы бочком перемещались ближе к дому. Я посмотрела на мать: ее руки, которыми она держала Фрит за плечи, чуть заметно дрожали, но это было единственное, что выдавало ее чувства.
      Дальше, я знала, мы будем стоять и ждать, пока мужчины расседлают и вытрут коней, пока умоются с дороги и, может, переоденутся. Тогда матери можно будет обнять своих сыновей, которых она не видела шесть долгих зим.
      Вот они спешились, подвели коней к распахнутым дверям сарая… и внезапно один из них, я не знала кто, не смогла бы различить в этой одинаковой кольчужной броне, бросил поводья и кинулся к Винлинд. Мать безмолвно протянула к сыну руки и пропала в его могучих объятиях, когда он, преодолев двор в четыре шага, коротко прижал ее к своей железной груди.
      Я бросила быстрый взгляд на второго — он не прекратил расседлывать лошадь и посмотрел на этот порыв брата лишь мельком. Впрочем, тот тоже скоро вернулся к своим обязанностям — и мы снова ждали. Мать прижимала пальцы к губам, пытаясь скрыть улыбку, но глаза ее не могли удержать радостных слез. Я тоже беззвучно ревела и надеялась, что до меня всем сейчас мало дела и никто ничего не увидит.
      Отпустив, наконец, лошадей, братья помогли друг другу снять тяжеленные кольчуги и умыться. Фрит подала им полотенце, и один из братьев, тот, что обнимал мать, потрепал ее по светлой голове:
      — Ну что, сестренка, не забыла еще нас? — он нагнулся и подхватил Фрит, закружив ту до счастливого визга.
      Второй обратился к Винлинд:
      — Будь здорова, матушка.
      — И ты будь здоров, сын мой Годлаф.
      Годлаф, наконец, шумно выдохнув, обнял мать тоже, и она уже не сдерживала рыданий, обнимая своего первенца за шею. Ратгар подмигнул мне и первым пошел в дом.
      Пока мать собирала для них на столе легкую снедь, братья прошлись по дому, видимо, подмечая, что и как изменилось за время их отсутствия. Взгляд старшего остановился на мне.
      — Слышал, что сестра у нас появилась, но не знал, что она уже невеста такая, — он улыбнулся, а меня вмиг залило краской. Про «невесту» очень любили говорить пашкины родители, когда я приходила к ним в гости. Пашка, конечно же, был «женихом». Ничего глупее этого «женихания» я тогда себе не представляла и вечно не знала, как ответить, — только смущалась и спешила уйти. Теперь, конечно, я действительно могла уже считаться невестой, но по-прежнему не знала, что отвечать в таких случаях.
      — Как звать тебя, сестренка? — Ратгар обнял меня за плечи и потянул за собой на скамью.
      — Ольга, — я села с ним рядом и заулыбалась — смущение как рукой сняло.
      — А отец иначе написал, когда сообщал о тебе…
      Да, эту дурацкую путаницу я помнила до сих пор. Меня еще долго звали по фамилии, пока однажды я не распустила сопли перед всей семьей и раз десять не прорыдала свое имя. «Ольга» им понравилась, а вот «Олю» с первого раза тогда никто не расслышал. И правильно: в этой суровой стране мне больше нужно взрослое имя.



hwaetmere

Отредактировано: 08.02.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться