Наследники. Леди Арт

Размер шрифта: - +

1

 Хелена не любила чёрный цвет. Считала, что он ей не идёт, делает похожей на смерть: худая, бледная, с тёмными кругами под глазами. Она не могла смотреть в зеркала, боясь увидеть лишь собственную тень. Всё, что от неё осталось, после того как мир раскололся и погряз в удушающем мраке.

       Но она не могла позволить себе надеть цветное платье. Это было бы неправильно, неуважительно…

      Она стояла у окна с застывшим выражением потерянности на лице и смотрела в даль, туда, где белые ступеньки вели к мраморному парку — фамильному кладбищу династии Артов. Все её прямые родственники с момента отделения Санаркса от ордена Виона после поражения того в войне Трёх Орденов были похоронены там. Для каждого — статуя из белого, молочного, сероватого или бледно-голубого мрамора. Силуэты были узнаваемы до дрожи. Они повторяли людей, навеки ушедших, до мельчайших деталей: до морщин на лбах, до складок на платьях и плащах. Казалось, статуи могли сойти с постаментов в любой момент. Их лица выглядели слишком живыми для каменных, взгляды — пустые белки глаз без зрачков — прожигали.

      Хелена знала расположение фигур в парке наизусть. Она слишком долго смотрела на них, изучала и теперь даже издалека могла узнать любую. Ей даже не нужно было их видеть, чтобы сказать, что ровно в центре стоит памятник её прапрабабке, великой женщине, что обладала огромным магическим даром. Во времена её правления Санаркс завоевал влияние на восточном берегу Форкселли, основав там торговые порты.

      Неподалёку от неё — белоснежная фигура тощего высокого мужчины. Он был первым правителем Санаркса после войны. Его отличить от остальных было проще всего из-за васильково-синей ленты, искусно вырезанной в камне и покрытой крошкой ярких сапфиров, подобных тому, что несколько веков неизменно украшал королевские короны. Издали лента казалась чёрной.

      Там же находились статуи и прадеда Хелены, и деда, и всех его братьев. Их было семеро, и почти никто не дожил до тридцати. Они погибали по странным стечениям обстоятельств один за одним. Погибали — и уступали дорогу последнему, единственному, кто смог умереть от старости в собственной постели. Он правил долго, жил долго, но оставил единственного сына, чей белый силуэт совсем недавно появился в мраморном парке.

      Статую было видно изо всех окон, выходящих на парк. Её словно специально поставили так, чтобы видели все, и, зная отца, Хелена не удивилась бы, узнав, что это его личное решение. Смотреть на статую было больно, но она притягивала взгляд. И Хелена — сознательно или нет — день ото дня бередила глубокую, свежую рану. Гардиан Арт умер месяц назад, жизнь поделилась на «до» и «после», и она просто не знала, что делать дальше.

      Месяц! Прошёл месяц! Она не чувствовала времени. Все дни слились в однообразную, долгую и вязкую субстанцию, которая затягивала в свои пучины, не позволяла дышать, и выбраться из неё не было ни единой возможности. Оглядываешься назад — а там та же тёмная комната, то же чёрное платье, серое небо и тот же туман, сокрывший мысли о прошлом и будущем, совсем как тот, что стелился по траве в мраморном парке, пряча под собою дорожки.

      Пальцы заскользили по холодному стеклу… Нервно. Со скрипом.

      Последнее чёткое воспоминание, которое у неё осталось, — похороны.

      То, как резко всё изменилось, вызывало странный нервный смех. Вот она в окружении красивых людей и ярких огней, но прошли сутки — и мир перевернулся с ног на голову. Огни погасли. Люди облачились в чёрное.

      Стояла поздняя осень. Тяжёлое небо, затянутое в свинцовые тучи, хотело обрушиться то ли ливнем, то ли снегом, но не могло. Так не могла и она дать себе слабину и разрыдаться. И они с небом молча наблюдали, как гроб сносят по мощёной дорожке в мраморный парк. Как над могилой поднимают белую статую, в точности повторяющую человека, который теперь был похоронен под её постаментом. Как взмывают в небо и с грохотом разрываются десятки магических шаров. Хелена вздрагивала от каждого залпа и, сжимая кулаки и зубы, старалась не удариться в истерику. Ей казалось, что все эти взрывы разрушают её купол. Купол, столько лет защищающий её ото всего, что происходило вокруг. От ненужных людей. От неприятных разговоров. Ото всего, что ей не нравилось.

      А теперь обломки падали на землю, разбивались и разбивали всё вокруг. Раз — и брошенный на неё взгляд пронзает холодом. Два — и она видит, как люди перешептываются, почти слышит их слова. Три — чья-то маска сочувствия на мгновение слетает, а в глазах проглядывает неподдельное злорадство.

      Хелена мотнула головой, отгоняя наваждение. Взрывы прекратились. Всё вернулось на свои места, и лишь тёмные фигуры окружали её теперь. На лица смотреть не хотелось. Было сложно даже поднять глаза, потому что она знала, что тогда увидит. Чью-то растерянность. Чьё-то плохо скрываемое безразличие. Чей-то немой вопрос, ответ на который пока не мог дать никто.

      Что будет с Санарксом?

      Хелена бросила взгляд на мать. Та была бледна, у неё текли слёзы, губы изгибались грустно и иронично, но было что-то театральное в том, как она утирала глаза белоснежным платком и сухо принимала сочувствия от окруживших её дам. Было неясно, играет она или страдает по-настоящему. Быть может, она тоже понимала, что слова — пустой звук? Всё это сочувствие ничего не значило, потому что никому в действительности не было дела, что происходит на душе у них, потерявших родного человека.

      Всем было интересно, кто теперь займёт место короля в игре.

      Хелена ловила на себе взгляды. Холодные. Оценивающие. Они искали соперника и пытались понять, представляет ли она угрозу. А она сама лишь хотела знать, сможет ли избавиться от гнетущей опустошённости внутри. У неё раскалывалась голова. Горло сдавило тисками, а накатывающие слёзы обжигали глаза.

      Но тогда она сдержалась. Сдержалась даже тогда, когда поймала взгляд Филиппа Керрелла. Долгий, пристальный, он заставил её вздрогнуть, сжаться и спешно отвернуться. Ей было не до него, не до чувств. Она не хотела в них разбираться. Её мир рушился на глазах, терял краски, превращая людей в серые, медленно движущиеся силуэты.

      

      С того момента прошёл месяц. Невыносимо долгий, однообразный и ничего не изменивший.

      Её мир замкнулся в четырёх стенах. Она добровольно отказалась ото всего: от предложений выехать в город, за границу, от приглашений на балы или рауты. Чёрное платье и холодное стекло окна — всё, что осталось важным. Ей даже в какой-то момент показалось, что этого может быть достаточно. Упиваться горем, смотреть в серый потолок или вдаль, разглядывая причиняющие боль статуи. Она почти построила новую стену, почти отгородилась, но…

      Дверь с грохотом ударилась ручкой об стену. Хелена вздрогнула и прикусила губу. Ногти впились в ладони. Она всё ещё смотрела на мраморный парк, но чувства, накалённые до предела, следили за тем, что происходило за спиной. Шелест юбки и нарочито спокойные, медленные шаги. Мать даже хмыкнула.

      — Тебе всё равно придётся обратить на меня внимание, милая, — голос её звучал елейно.

      — Я обратила. Ты довольна? Ты можешь уйти?

      Хелена не оборачивалась.

      Скрипнула кровать. Мадам Арт опустилась на неё, закинула ногу на ногу, и юбка снова зашелестела. Недовольным взглядом она окинула комнату и шумно втянула носом воздух.

      — Ты не сможешь провести взаперти всю жизнь, Хелена, — проговорила она, качая головой и скрещивая руки на груди, и неожиданно повысила голос: — Откройте, кто-нибудь, наконец, шторы!

      В комнату тут же влетела служанка и распахнула шторы на двух окнах. Она хотела подойти и к третьему, но столкнулась с резким взглядом Хелены и испуганно осеклась. Ей захотелось исчезнуть. Находиться между двумя женщинами, перед которыми она не смела оправдаться и которых не могла ослушаться, было невыносимо и даже опасно.

      — Ох, убирайся! — раздражённо бросила мадам Арт (девушка выбежала из комнаты) и поднялась.

      Она была высокой худой женщиной с чёрными поднятыми в сложную причёску волосами. Вокруг её холодных голубых глаз и тонких, накрашенных тёмно-лиловой помадой губ сетью залегли неглубокие морщинки, которые не могла скрыть уже никакая косметика. В молодости её бы многие назвали красивой, но с возрастом черты стали острее, худоба — болезненной, а резкие движения и подрагивающие руки и губы выдавали проблемы с нервами.

      Хелена никогда не хотела быть такой же. Она вообще не хотела иметь с матерью ничего общего. Они не выносили друг друга, и теперь могли даже не притворяться. Могли не делать вид, что любят или хотя бы уважают друг друга.

      Поэтому Хелена даже бровью не повела, когда мать оказалась рядом с ней. Не замечать её, не смотреть. Ей было всё равно, что мать от неё хочет. Но та терпеть такое не собиралась: тонкие пальцы с острыми ногтями схватили дочь за подбородок и повернули к себе.

      — А теперь послушай меня, милая моя, — почти прошипела мадам Арт. — Я терпела твоё поведение достаточно долго. Только в последний месяц я отказывала себе во многом, просто потому что ты бы закатила мне истерику. Не буду упоминать все нервы, потраченные на шестнадцать лет попыток воспитать из наглой девицы леди! — Она сделала ударение на последнем слове и всплеснула руками, отпуская дочь. Хелена мотнула головой. — Только пытаться сделать из тебя что-то — пустое занятие. Гардиан тебя разбаловал. Я говорила ему, что давно было нужно показать тебе реальное положение дел и твоё место. Жаль, что он этого не сделал вовремя, а теперь уже поздно. Только пойми, Хелена, что многое из того, что он тебе позволял, не сделает тебе добра в жизни.

      — И что же плохого я делаю? — Хелена подняла подбородок, с вызовом глядя на мать. — Тебе не нравится, что мне не всё равно? В отличие от тебя!

      Мадам Арт с притворной оскорблённостью подняла тонкие брови.

      — Я научилась переживать то, что причиняет боль, Хелена, — выплюнула она. — И тебе придётся! Не можешь? Притворись! Я знаю, что ты умеешь. Играть надо не только с мальчишками, которые оказались достаточно смазливыми, чтобы привлечь твоё внимание, и достаточно тупыми, чтобы не понять, что из них вьют верёвки. Тебя окружают игроки с зубами поострее, а ты так неосторожно забываешь, какую роль играет общество в нашей жизни.

      — В моей оно пока не сыграло никакой! — Хелена скрестила руки на груди.

      — Какая наивность! — мадам Арт развела руками, развернулась и снова села на кровать. — Если оно «пока» не сыграло никакой роли, то исключительно благодаря твоему отцу. Никто и слова тебе не смел сказать, потому что они если и не уважали Гардиана, то боялись его. Теперь же такого не будет. Уж прости, милая, у меня нет того влияния, что было у твоего отца. Небо видит, я пыталась, но ты… — мадам Арт покачала головой. — Ты теперь сама всё поймёшь. И сама же будешь отвечать за себя.

      Хелена снова отвернулась к окну.

      — Мне всё равно, что они будут говорить обо мне. Никто из них не имеет права… — она осеклась и моргнула, словно что-то попало в глаза, и продолжила сдавленно: — Мне всё равно.

      Мадам Арт тяжело вздохнула. Это было бесполезно. Разговоры с дочерью всегда походили на попытки докричаться до глухого. Она упиралась, как баран, и если слушала, то точно не слышала, что ей говорят. Не принимала этого. Наверно, где-то в этом была и её собственная ошибка, рассуждала мадам Арт, но не видела больше никаких путей к изменению отношений. Слишком много времени прошло. Слишком всё между ними накалилось.

      Она поднялась, поправила юбку и готова была выйти из комнаты, как вдруг застыла и щёлкнула пальцами.

      — Совсем забыла, Хелена, — проговорила она. — Пришло приглашение от Керреллов на празднование дня рождения старшего принца. Говорят, там будет что-то важное! — Голос звучал иронично. Она и сама не верила, что произносит «Керреллы» и «важное» в одном предложении. — Так что, хочешь ты того или нет, ты надеваешь новое платье — я пригласила портного, он прибудет завтра, — натягиваешь улыбку и едешь со мной на Пирос.

      Она окинула дочь взглядом, поддакнула собственным мыслям, жутко довольная, и, качнув пышной юбкой, вышла из комнаты, оставляя Хелену в негодовании смотреть себе вслед. Та ещё долго стояла неподвижно. Глаза её округлились от возмущения, рот был раскрыт, а грудь часто вздымалась. Она пыталась взять себя в руки, поставленная перед фактом, и, когда волна злости наконец отхлынула, просто упала на ближайший стул. Длинные распущенные волосы закрыли лицо.

      Она не хотела никуда ехать. Она не хотела видеть людей. Внутри всё ещё было болезненно пусто, и она не хотела позволять лицемерию и ненависти заполнять это пространство. Они того не заслуживали.

      Но выбора у неё не было. Она была должна. Должна была поехать и выглядеть там лучше всех, чтобы, не дай Небо, хоть одна душа посмела сомневаться в том, что с ней всё в порядке.

      Кому она была должна?

      Хелена подняла голову и откинула волосы назад.

      В первую очередь — себе.



Daria Key

Отредактировано: 18.01.2020

Добавить в библиотеку


Пожаловаться