Сны Эйлиса. Часть 2

Размер шрифта: - +

5. Жертва хранителя

«Уберите, пожалуйста… Я не выдержу! Зачем?» — Так начиналось каждое пробуждение на протяжении уже нескольких лет. Острая вспышка боли — как трещина вдоль гладкой поверхности льда, словно разлеталось зеркало. Потом Софья просыпалась, растирая виски. Она знала, что так будет всегда, до конца ее жизни.

Впрочем, в тот день ей привиделся особенный сон: будто Раджед вышел снова из зеркала и просит ее руки у родителей. Притом где-то краешком туманного сознания Софья отметила, что льор чем-то схож с отцом. Одинаково подтянутые и поджарые мужчины, которых первые признаки морщин ничуть не портят. Соня никогда не задумывалась об этом. И при пробуждении страшно смутилась от такой странной картины, которая никогда не превратилась бы в реальность. А вот возникало ли от этого сожаление или нет… Она и сама уже не знала. Стыд и ненависть к себе при любой мысли о Раджеде, как в первые два года, исчезли, оставив лишь клубок противоречий. Янтарь — переливающийся яркий янтарь с вкраплениями черных пятен — таким представал все чаще льор.

«Все же… он спас меня и мою семью», — размышляла она, вспоминая тот случай с краном и балкой. Тогда она еще ничего не понимала, но время шло. Для людей много быстрее, чем для чародеев.

Соня выросла, превращалась все больше в Софью. Пока еще без отчества и фамилии, ведь к студентам обращаются чаще просто по имени. И лишь Раджед упрямо называл ее София.

— У тебя красивое имя, особенное! — говорил на первом курсе чудаковатый профессор философии, который порой вдохновлялся на небольшие монологи случайными вещами. — Софья! София-мудрость — у Владимира Соловьева это цель, к которой направляется существование мира, высшая истина. На тебя имя ответственность накладывает. Быть умной. Мудрой!

Сравнение заставило Софью покраснеть и учтиво улыбнуться, хотя она на тот момент уже читала некоторые книги этого русского мыслителя. Впрочем, имена даются разным людям по разным причинам и далеко не всегда соответствуют их жизни и поступкам. Но все же она, наверное, и правда стала мудрее. Она больше не судила о людях, исходя только из своих представлений о морали и справедливости. Она научилась видеть всю картину, задумываться о мотивах и первопричинах любых действий и мыслей.

Еще она совершенно перестала романтизировать прошлые эпохи, когда поступила на исторический факультет. История являла множество примеров несправедливости и жестокости. Прошлое или настоящее — люди оставались одинаковыми, честные и бесчестные. С тех пор рассеялась сказка, будто раньше все пропитывало благородство помыслов.

Поэтому больше всего ее с некоторых пор привлекали архивы, умение систематизировать информацию, выстраивать схемы из отдельных фактов. Она долгие месяцы тайно изучала отрывки из библиотеки Сарнибу, надеясь разгадать тайну чужого мира по аналогии, например, с летописями, которые нередко горели при набегах, оставляя пробелы в знании. Она с одинаковым интересом погружалась в тонкости судьбы родной страны и строила предположения о развитии одной далекой-далекой планеты. При слове «Эйлис» не чувствовалось хлада неприветливой пустоты и неприятных неродных мест. Нечто навечно связало с ним… Кажется, она догадывалась, что именно: жемчуг, который она неизменно носила чуть выше сердца на серебряной цепочке, порой нагревался и неслышно пел. В мире Земли самоцветы тоже пели, не все, слабее, чем на руднике, но все же. Они переносили незримой сетью загадочную энергию, до которой не было дела шумному мегаполису. Впрочем, память сердца не заключить в камень.

«Все изменилось, по-прежнему уже ничего не будет», — признавалась себе Софья. Впрочем, вокруг нее разворачивался обычный быт, который она тоже научилась ценить за простоту и непритязательность. Дом, семья, родина — вот, что оказалось по-настоящему важным для всех эпох и миров. И они осязаемы и понятны. Как первые листья на оттаявших ветках, как свежая роса на отогретых солнцем лепестках. Даже как огромный не всегда приветливый город.

Улица неслась дорожной пылью из-под колес. Ранняя весна прилепилась клейким медовым соком, исходившем от медленно набухавших почек.

— Соф, привет! — Догнал возле метро парень из университета. Они учились в одной группе. Она на «отлично», он — на «удовлетворительно», что, в целом, не мешало Соне оставаться слегка нелюдимой, а ему — душой любой компании. Хотя некоторые признавали парня странноватым. Впрочем, мнения людей разнились в зависимости от их мировосприятия — вот что поняла Софья за прошедшие годы.

— Привет! — отозвалась она, кутаясь в бежевое пальто от набежавшего ветра.

— Я тут… Пошли в кафе, короче, — смущенно почесал в затылке парень, встряхивая золотыми кудрями. Золотые… как грива янтарного льора. Раньше Софья отогнала бы с отвращением это сравнение, ныне невольно оценивала. От сокурсника пахло ментоловой жвачкой и едким одеколоном, а не медом и корицей, не горьковатыми специями, замешанными на загадочности.

Ох, льор и не подозревал, что Софья ныне знает о нем больше, чем он мог вообразить в любой самой смелой мечте… Раджед Икцинтус — вся его загадочность и наглость служили прикрытием для великой боли. Зачем же настоящий так упрямо скрывался? Боялся, что человечность — признак слабости? Если бы не эта маска, все бы сложилось иначе для них обоих.

— Вадик, сегодня не могу, — ответила с легкой улыбкой Соня, про себя иронично вздохнув: «И не хочу слушать нытье о сессии». Страх перед экзаменами не посещал ее после темниц Илэни и побега из рушащейся янтарной башни с Ритой на руках. А контрольные — слишком мелко и недостойно страха, словно непомерные испытания и правда делают человека много сильнее. Или просто учат ценить подлинно важное, опасаться по-настоящему угрожающего. Вот только ничего не подсказывают о природе любви, которая задумчивой вуалью скрывает ясный взор одних и распахивает глаза иным. Софья принадлежала ко вторым, хотя еще ничего не чувствовала, зато знала, как ощущается ее отсутствие. Сердце ныло в легкой тоске и безмолвном ожидании.

Однокурсник, кажется, ухаживал за ней, но настолько вяло и невнятно, что не хотелось отвечать взаимностью. Да, они могли бы пойти в кафе возле университета, посмотреть какой-нибудь сериал с его разбитого ноутбука-трасформера, вдоль экрана которого пролегла трещина после неуклюжего падения на кафель. И все же… какой это несло смысл, когда сердце молчало? Для кого-то и в кафешке с фастфудом счастье, а кому-то и царский изысканно сервированный стол не в радость. Вадик же просто ничем не привлекал, он бы никогда не сумел понять ее. Она бы никогда не доверила правду о своей тайне.

Софья научилась не судить слишком быстро о людях, но от внутреннего одиночества ее ничто не избавляло. В любом случае, она знала больше: ей открылось то, над чем билась вся современная наука. Но Сумеречный Эльф повелел никому не рассказывать, словно так определил ей посильное испытание молчанием. Другие миры, другие люди — сотни опасностей, нависших над ее не слишком справедливым миром.

И память об одном опасном чародее, который… все еще любил ее. Зеркало не разделяло их, не становилось неприступной стеной. Только для него, но не для нее. Таков был договор с Сумеречным. Отныне она ведала больше, никогда и никому не раскрывая об этом. Но у любого знания существует цена.

Тихая размеренная жизнь либо явилась наградой за пережитые мучения, либо застыла отдыхом перед новыми. За все время после возвращения из Эйлиса ничего страшного больше не произошло, не считая несостоявшегося инцидента с балкой. В остальном, словно кто-то оберегал семью Софьи от невзгод: никто не жаловался на здоровье или финансовые проблемы; она легко поступила в университет на бюджет, родители не ссорились. Казалось бы, сказка. Но туманное предчувствие распускало черные крылья. Где-то в отдалении разворачивалась катастрофа. То ли за сотни километров, то ли так близко, что достаточно обернуться — и вот оно, совсем рядом.

— Все в порядке? Ты рано. Все учишься… Давно вы с девочками не собирались, — заглядывала в комнату мама, когда дочь вернулась домой.

— Не получилось, — пожала плечами Соня. — А с кем собираться-то?

Школьные подруги, которые вместе с ней когда-то глядели свысока на остальных из-за того, что прочли больше книг, ушли из-за глухой зависти, когда Соня поступила в более престижный университет. Одна вроде вышла лет в восемнадцать замуж и больше не писала, другая уехала в Америку. Третья… о ней вообще сведения терялись по непонятным причинам, разве только с Днем Рождения друг друга поздравляли по сети. Но Соня не сердилась и не проклинала саму суть «дружбы». Существовали не те люди, с которыми просто не по пути.

— С сокурсницами, разве нет?

Соня потупилась, вспоминая, что на учебе у нее и правда приятные люди. Надолго ли? Ведь все дается на время, все неуловимо и зыбко. Друзья, богатство, жизнь… Пожалуй, только любовь и творчество могут продлить бытие после смерти, обращаясь в память. Ее же теперь невольно отделяла стена доверенной тайны.

— А… с ними мы в субботу хотели.

— Понятно. Ну, учись тогда. Не пойму, что это за бумажки все у тебя на столе. На историю не очень похоже.

— Да так… Это не совсем история.

— А, игра какая-нибудь, понятно, — махнула рукой мама, все логично объяснив себе. Ее-то мир оставался в рамках обычного человеческого восприятия. Дочь только загадочно полуулыбалась, но тень веселья и теплоты схватывались зимней стужей.

«Я не боюсь. Я это выдержу, я не боюсь! Так надо», — говорила себе Софья, сдерживая подступавший ужас и слезы каждый раз, когда она заглядывала в новостную ленту или слышала чью-то историю о несчастьях и горестях. Вот ее страшная правда, вот ее цена знания и возможности слышать сквозь миры. Жемчуг — камень жертвы, камень, который заставлял переживать чужую боль. И она добровольно приняла ее, одновременно словно вынырнув из своей уютной раковины.

Мир обрушивался на нее, вплавлялся в сердце, вырывая душу. Целиком, почти каждый миг. Она научилась жить с этим, улавливая в мелодии натянутых нервов истинные смыслы.

Мир состоял из боли, люди питались жестокостью. Но иные — даже не отмеченные красотой или великими знаниями — отличались подлинным героизмом и великой смелостью. С тех пор она научилась не делить все на черное и белое, не смотреть свысока на тех, кто знал меньше нее или в чем-то отличался по мировоззрению. Она оценивала по поступкам, по отваге и милосердию. Но сколько же смертей и сломанных судеб простиралось вокруг ее уютного кокона!

Иногда она не выдерживала, ломалась, и трещина вдоль льда разверзалась пропастью. Она просыпалась в ночи от чужих кошмаров, от далеких голосов и гула неразборчивых звуков. Она догадывалась: кошмары — это чья-то непреодолимая реальность.

«Умоляю, уберите! Уберите от меня войну!» — сквозь слезы шептала она, не имея сил и возможности ни с кем поделиться. И если это каждый миг видел Страж, то Софья понимала, как он сошел с ума. При мысли о Сумеречном Эльфе вдруг донесся его знакомый мягкий голос:
— Война не закончится, если закрыть на нее глаза.

Он показался полупрозрачной тенью, встав возле дивана. Софья вздрогнула, точно черная тень — мрачный предвестник — подошла к ней вплотную.

— Я знаю. Но ведь я… ничего не могу сделать! — прошептала она, восклицая: — Так зачем я все слышу?! Зачем чувствую боль Эйлиса и боль Земли?! Так непривычно остро! Стоит только прочитать о какой-то трагедии, посмотреть новости — и я будто переношусь туда, будто вживую смотрю в глаза всем этим людям. И так тяжело, будто все они мои давние знакомые, хотя я их вовсе не знаю. Это… Это невозможно! Может, я просто схожу с ума?

Она обняла себя руками, устало покачиваясь из стороны в сторону. Жемчуг на ее груди отдавал то жаром, то холодом — как обычно. Снять бы его да выкинуть, но она осознала, что не от камней идет вечная песня всего вокруг. Они лишь усиливали, как динамик.

— Нет, Софья, твой разум крепок, как и твои убеждения. — Сумеречный приблизился, ласково терпеливо объясняя: — Все дело в том предмете, с которым ты не расстаешься уже несколько лет. Да-да, на шее. Жемчуг соединился с твоей душой. Если ты не хочешь слышать, просто сними его.

— Но я… я уже не могу. Я словно заставляю себя страдать, хотя желаю обратно в свою уютную скорлупу, — Софья сжала кулаки, твердо заявляя: — Но так нельзя, нельзя закрывать глаза! Я словно прозрела. Раньше я жила в своих фантазиях, придумывала сказки о прошлых эпохах. Мир ужасен, но он настоящий. И он всегда таким был.

Она заметила, как изменилась ее манера говорить, сделалась отрывистой и ясной без велеречивости и плавности. Вещи заслуживали того, чтобы называться своими подлинными именами. И если уж существовали мрази, то не стоило в угоду вежливости называть их просто «недобрые люди». Недобрые не творят того, что делают нелюди. Недобрым иногда был, к примеру, Раджед, потому что запутался и почти помешался от одиночества, но он оставался человеком.

— Я предупреждал. Это нелегкое испытание, — вздохнул Сумеречный, отходя к окну, глядя через щелочку между зеленых штор. А ведь в комнате все осталось на своих местах! Даже светлый диван хранил память о том дне, когда Раджед перенес на него лишившуюся чувств девушку. Тот образ хрупкости и нерешительности отпечатался в памяти Софьи видением из другой жизни. Она уже вполне осознала: все разделилось на «до» и «после» Эйлиса. Значит, так для чего-то важно.

— Я стану сильнее. Если это испытание, значит, у него есть цель, — уверенно ответила она, стирая с осунувшихся бледных щек невольные слезы. Пусть текут — они еще не признак слабости, скорее, способ выплеснуть лишнюю нерешительность.

— Хотелось бы мне в это верить, — Эльф неуверенно замялся. — Я не знаю наверняка в твоем случае. Признаюсь честно, ты отважная девушка.

— Значит, дальше будет тяжелее? — но Софья улыбалась. — Что ж. Я готова. Зато я впервые вижу мир настолько ясно, оба мира. Ты так существуешь уже сотни лет? Видишь все это, чувствуешь?

— Каждую секунду в сотнях миров, — выдохнул собеседник, ссутулившись. — И ничего не имею право изменить. Тебе достался только осколок великой силы — обостренное ощущение чужой боли, метафизический антипод равнодушия. Но не знания, не этот проклятый архив, который придавливает стопками пыльных томов. И поэтому у тебя остается право выбора! Я же знаю вероятности будущего, которые связывают по рукам и ногам…

Софья встала и подошла к нежданному гостю, заботливо набрасывая ему на плечи белый пуховый плед. Она почему-то знала наверняка, что его знобит.

— Это… невыносимо, — сдавленно произнесла она.

— Невыносимо и еще в тысячу раз хуже. — Сумеречный, казалось, рассматривал тихую ночную улицу, но взор его пронзал многие километры, пространства, триллионы световых лет. — Столько миров… Столько сияющих живых миров, которым бы жить и жить, — в тоне его отразилась почти обида. — Но они рушатся, гаснут, взрываются, проваливаются в черные дыры, уничтожают себя в бессмысленных войнах. Целые системы планет, галактики. И если внешние причины еще легко списать на волю рока, то зло, сотворенное людьми, я не могу простить. — Он обернулся, возвращая проплывший белесым призраком плед. — Проект Стражей Вселенной был начат, чтобы защищать людей от них самих, от их внутренней тьмы, — он попытался рассказать с долей сарказма: — Условно говоря, кто-то вот тянется к красной кнопке ядерных боеголовок — а я ему бац по руке, чтобы не чудил! Пару раз мне и правда такое удавалось провернуть.

— Не говорите со мной как с ребенком, — покачала головой Соня, хотя существо, чей возраст исчислялся тысячами лет, имело на то право. И все же… Их отныне объединяло нечто общее. Одинаковый способ познавать и чувствовать мир.

— Не принимай как личное, это стиль у меня такой, — отмахнулся Эльф. — Да… Я бы должен был, например, отвести пулю от эрцгерцога Фердинанда… — но запнулся, простонав задумчивым шепотом: — И еще сотни пуль от рядовых, от обычных парней и девушек. Убитых, искалеченных, замученных. Во все эпохи, в сотнях миров. Например, мог бы прекратить Столетнюю Войну через, скажем, неделю после начала. Или сказать рыцарям, где в пустыне очаги чумы, чтобы не принесли эту заразу. А, лучше всего, дать бы всем лекарство от всех болезней. Да… Так замышлялся величайший проект с самой бескорыстной целью. Мы должны были защищать людей от отчаяния, страха, гнева и самого зла…

— Вы хотели превратить нас в роботов, — звонко раздалось восклицание Софьи, которая не устрашилась перебить самого Стража Вселенной. От волнения она часто порывисто дышала, как после долгого бега, но не умолкла: — В мире много зла. Но везде написано, что человек обладает свободой воли.

Через молчание заоконный графитовый мрак донес вой одинокой собаки. Занавески колыхнулись скрывающей правду пеленой. Сумеречный вытянулся возле чернеющего квадрата стекла, качая головой:
— Ох, дитя-дитя… Ты верно уловила то, в чем мы оказались слепцами, — он тяжко вздохнул протяжным гулом осеннего ветра: — Мы посягнули на саму основу творения, на свободную волю человека. И поплатились за это. Наказание — проклятье. Мы прикоснулись к великой благодати, но не оправдали надежд, желая немедленно и без разбору озарять ею души людей.

— Но люди сами выбирают свой путь. И светлые души сами приходят к великой благодати, — отозвалась Софья, не опасаясь спорить с существом, что многократно превосходило ее по силе. Впрочем, мощь духа мерится не величием магии или навыками владения мечом. В этом же Стражу вряд ли нашлись бы равные, зато душа его расщепляла свет, словно разбитое стекло — где-то более крупные осколки с прежней искренностью пропускали светлые лучи, а где-то — покрытые паутиной трещин — непростительно искажали его, разбрасывали разноцветами бликами, отражая обратно и отторгая. И в той части прятался пугающий мрак, о котором вскоре поведал сам Сумеречный, сцепляя узловатые пальцы и закрывая ими лицо, словно стремясь спрятаться:
— Ты все верно понимаешь. Может, поэтому и услышала по-настоящему Эйлис. А я тогда не все осознавал. Никто из нас не догадывался две с половиной тысячи лет назад, — он резко выпрямился, точно одинокий солдат, что услышал голос давным-давно убитого командира: — Я последний из тринадцати, и во мне самом великая тьма, — но воем неизведанных мук доносился его голос: — Я чувствую, что скоро она снова затопит остатки здравомыслия, поэтому говорю тебе все это.

Сумеречный приблизился к собеседнице, заглядывая ей в глаза, доверительно беря ее узкие ладони в свои, холодные и шершавые.

— Послушай внимательно, Софья, — проговорил он торопливо, — ты не избранная. Я тоже никогда не был избранным, — Эльф запнулся, уточняя: — Избранных и особенных не существует. Есть только люди, совершающие выбор. Перед Творцом все равны. Есть совпадения событий и мест. Они неслучайны! Во всем есть какой-то замысел, — он неопределенно повел рукой, словно дотронулся до незримой нити, и Софьей почудилось, будто она и правда заметила серебристый отблеск в полумраке. — Аруга Иотил не знал, что твоя душа откликнется на песню жемчуга. Льоры считают тебя ячедом, но они не знают главной тайны собственного мира, — Эльф с загадочной теплотой улыбнулся. — Разгадай ее, это тебе под силу. Эйлис звал не тебя одну, он веками тянулся с мольбой в разные миры, неоднократно на Землю. И не ты первая, кто начал выводить в альбомах странные пейзажи или складывать песни о сказочных мирах — так переносятся незримые сигналы других планет. Часто художники, поэты, сценаристы сами не ведают, откуда у них в головах идеи.

— Хочешь сказать, все, что снято или написано — это отражение событий в других мирах? — поразилась Софья, вспоминая все известные фантастические фильмы и книги, сказки и легенды. Если бы они и все оказались правдой, то населенных миров во Вселенной обретались тысячи, миллиарды.

— Не все, где-то наполовину. По-разному, — вновь улыбнулся Сумеречный, однако тут же опечалился, отчего на молодом бледном лице залегли морщинки от острых крыльев носа до губ и между бровей. Боль отразилась в надломившемся голосе: — Но Эйлис не просто рассказывал, он посылал сигнал S.O.S. И ты расшифровала его!

— Может, и я, — Софья привычно зарделась от смущения, она никогда не жаждала известности, уж тем более не рассчитывала принимать участие в судьбе целого мира, как пророчил ей Страж. — Но что же, Раджед тоже тянулся по следу этого сигнала?

Сомнения хлестнули жадными лианами зарослей неуверенности, в которой теряется не один нерадивый путешественник, сворачивает со своего пути, забывает верную цель и вовсе исчезает. Воодушевление, охватившее Софью после разговоров о первопричинах и свободе воли, поутихло. Реальные действия пугали, к тому же доносились недомолвками. Так ли уж звал целый мир? В конце концов, янтарный льор не догадывался об этом, а лишь польстился на милую девочку, на ее внешнюю оболочку. Отличайся Софья от его канонов красоты, так не открылся бы портал в чужой мир, не свела бы их судьба. На тот момент все случилось именно так, и Софья по-прежнему гневалась, вспоминая того человека, каким был Раджед. Впрочем, все менялись, постепенно под бременем рока и времени. Они оба сделались иными, словно сбросили старую кожу. Она это знала наверняка.

— Спросишь у него при случае, — пообещал Эльф. — Полагаю, он лишь косвенно уловил зов своего мира, но тобой заинтересовался не только по этой причине.

— Ну да, конечно! Нужна б ему я была, окажись бородатым программистом или сморщенной старухой, — усмехнулась Софья, и какая-то нехорошая часть ее личности заставила бросить непримиримо: — Да я его… Я его видеть не желаю! Больше никогда!

Зря все же она вспомнила о похищении Риты, а не о последующем вихре событий. Но не хотелось признаваться Стражу, что щеки полыхали маковым цветом вовсе не от ярости. Только через пару секунд Софья осознала, что, возможно, своей открытой неприязнью навсегда затворила врата между мирами, подвластные только Сумеречному Эльфу.

— Обдумай все, Софья, обдумай без меня, — грустно улыбаясь, словно иные мудрые старики, предупреждал Сумеречный. — Все не так сложно. Для этого знания не нужно заканчивать физфак или мехмат. Оно скрыто глубже, в самом сердце. — Внезапно он отошел к окну, сбивая занавески, прислоняясь к стене и глядя поверх головы Софьи, точно что-то гналось за ним, однако закончил плавно: — Весь мир — это единая мелодия, песня. Услышь ее! Услышь! Ох, надеюсь, это не последняя наша встреча…

— Постой, но что случится с тобой? — забеспокоилась Соня, пытаясь хоть как-то помочь человеку, который явно страдал. Однако догадывалась, что никакие лекарства не исцелят его незримых ран.

— Тьма. Она приближается, — простонал в отчаянии он, запрокидывая голову, но еще пытался объяснять на доступном языке: — Это как приступ душевнобольного — то самое наказание за покушение на свободу воли. Исход я никогда не могу предугадать. Слушай, Софья, просто слушай песню!

Слова повисли в воздухе, когда сам Страж исчез, растворился, пророс сквозь плотную структуру бетонной стены, а за ней и вовсе слился с прозрачным воздухом, точно туман. Софья только долго глядела в окно, где распростерся тусклыми огнями огромный город. Ее мир тоже содержал некую песню, однако голос Эйлиса с каждым днем доносился все отчетливее. Однако и на Земле хватало такой боли, которую жемчуг доносил до ее сознания, преумножая отголоски, заставляя слишком многое переосмыслять. Но Софья осознанно приняла эти испытания, впервые в жизни она совершенно отчетливо узрела цель своего пришествия в жизнь. Она еще не сформировалась, чтобы высказаться словами, однако уже вела услышавшую зов душу. Только какой ценой? Ведь так повелось: где великая цель — там великая жертва.

Ярче обычного нависло темное предчувствие, оно раскрыло огромные крылья, оскалилось жадным вараном, обвило кольцами питона. И сквозь этот мрак прощально блеснули невыразимо грустные медово-желтые глаза.

«Раджед… Почему ты?» — вздрогнула неопределенно Соня, съежившись на кровати испуганной маленькой девочкой.

Тогда она всю ночь не нашла покоя, лишь под утро мама спрашивала, почему красные глаза, почему на щеках заметны дорожки от слез. Она не рассказывала о предчувствиях, обо всем этом неизведанном и на сотую долю мире, лишь прятала голову на родном мамином плече, устало задремывая, почти забывая о тяжком предчувствии, которое с изнуряющим упорством втыкало незримый шип в противоречивое пылкое сердце.

Лучше бы вовсе не помнить и не видеть всего этого далекого Эйлиса, мира, что видел сны. Но одновременно она опасалась забыть хотя бы секунду, проведенную в нем. Она опасалась, что угаснет память о янтарном чародее. Однако образы делались лишь ярче. Если бы их не преследовал распростертый крыльями мглы лик безвременной гибели…

«Нет, это просто видения, воображение», — убеждала себя Софья, однако обостренное чувствование духа беспощадно научило различать вымысел и правду.

***
В тот день Раджед по-старому сторожил портал и читал книги, однако предостережение Сумеречного заставило проверить и перепроверить все возможные слабости башни. Янтарь сигнализировал бы о вторжении еще от границ, конечно, если бы подчиненный злодеем малахит не сыграл неприятную шутку маскировки. Впрочем, после слов «готовься к войне» минуло больше двух недель. Чародей задумывался, какой срок задавал покинувший его страж. Ведь для обоих время текло много медленнее, чем для людей. И, главное, куда вновь исчез Эльф? Что у него снова стряслось?

Без него Раджед чувствовал себя последним воином Эйлиса, способным противостоять великой опасности. Не существовало больше несостоявшегося стража вселенной, вся тяжесть ответственности перешла на плечи обычных людей, пусть даже сильных магов. Все зависело от него, янтарного льора, который нервно вел игру со временем, предугадывая за секунду бой старинных часов, отвечая кованым львам одинаково ехидными взглядами. Сердце сжималось пружиной часов или, вернее, спускового механизма. Энергия концентрировалась для решительного заведомо неравного поединка. Однако он все не наставал, отягощая тоскливые дни ожиданием неизвестности.

Оттого Раджед листал книги, с трудом вникая в смысл, перепроверял замки и защитные чары, и неизменно практически молился на портал. Белые искры приветливо осыпались манящей теплотой — только протянуть руку. Но льор оставался недвижим. Цепи сильнее чар сломанного портала отныне сдерживали его. Сбежал бы в мир Земли, может, даже обрел бы кратковременное счастье мотылька, несущегося на огонь. Но сколько жертв принесло бы вторжение Нармо и Илэни?

Конечно, на Земле обитали свои маги, зачастую прятались среди людей, сливались с ними и скрывали свое довольно скромное мастерство. Уповать на их количество и сплоченность тоже не приходилось. Раджед давно все отчетливо просчитал, разложил на составные части все возможные варианты, отчего оставался только один — сторожить последний рубеж. Это его ноша, его рок, принесенный предками вместе с редчайшим артефактом. Портал — вовсе не диковинная штуковина для сомнительных развлечений. Обладание им — судьба, бремя. И если уж оказалось оно на его плечах, значит, надлежало нести до конца. Хотя нервы натянулись до предела, пробирали электрическими импульсами от темени до ступней. Он отвечал не за одну свою постылую башню, а за целый мир по ту сторону да еще за несчастных последних уцелевших Эйлиса.

«Но я преодолею это! Или я не янтарный чародей!» — твердил себе Раджед, пробуя на остроту когти, однако, не расходуя силы на бессмысленный гнев и пустые вспышки ненужных эмоций.

Но вот настал тот день, когда неведомый внутренний голос отчетливо вострубил о грядущей атаке. Глухо ныло потаенное желание отстрочить ее, дождаться возвращения Сумеречного, чтобы не давила тяжесть мысли о судьбе Земли. Но одновременно яростный покой и легкость летящей вперед конницы венчали все обострившиеся ощущения. Каждый мускул жаждал движения, магия разливалась по телу горячими созвездиями, буквально искрилась бурлящими импульсами.

 — Сегодня! Это случится сегодня! — отчетливо возвестил Раджед своему каменному заточению тронного зала, когда глядел сквозь узкую бойницу на непривычный белесый туман, который густыми стенами закрыл обзор до самых границ. Его душный вязкий вкус лип к зубам вместе с поднятой ветром каменной пылью. Раджед, поморщившись, затворил окно.

Стоило ему обернуться, как из жадного жерла роковых часов вылетела тень. Она использовала искажение стекла, которое отчасти превращалось в зеркало на фоне темноты механизмов и маятников. Тень выпростала кривые руки, в долю секунды натягивая едва различимый лук с дымными стрелами. Янтарный льор едва уклонился от первой из них, резко метнувшись вправо. В мыслях оборвалось короткое и озлобленное: «Началось!»

В это время туман гулко ударился вихрем о стекло, обращаясь в черный кисель, заполнивший все пространство за башней. Магия янтаря на границах загудела предупреждением о порванных в клочья нитях. И Раджед с ужасом осознал новую мощь врагов, которые пока посылали вместо себя лишь невидимок, дубликатов — известный трюк Илэни. Однако тени на этот раз действовали скрытно.

Они тонули в полумраке, отделяясь от любой отражающей поверхности, лишь портал оставался для них недостижимым. Раджед с наслаждением отправил уничтожающее заклинание к часам, из которых тут же брызнули осколки и шестерни. Наступление призрачных солдат продолжалось с удвоенной силой: они проникали сквозь затемненное непроницаемым маревом стекло, давившее весь свет. Вскоре они повалили сквозь щели в полу — наверное, магия зеркальной комнаты, в которой была однажды заперта София, изменила направление против хозяина. Да, вся причиненная кому-то боль, точно по особенному замыслу, возвращалась. Но посреди обрушившегося хаоса не оставалось времени думать.

Раджед колол и резал призрачные копии, уклонялся от стрел, что бесшумно отправлялись в полет с несуществующей тетивы — лишь колебания воздуха позволяли опознать их приближение. Янтарный льор злился на эту выматывающую тактику, не представляя, с чем еще придется столкнуться, если чары его башни так легко пробили, даже не позволив щитам вовремя передать сигнал. Тени окружали плотным кольцом: стоило одной пасть, на ее место вставали десять. Им не полагались доспехи, их удавалось устранить с пары ударов, однако армия бестелесных болванок брала верх числом. Раджед использовал все возможности своей превосходящей воображение прыти, однако едва удавалось уберечь себя от полупрозрачных мечей.

«Илэни сделала их почти невидимым!» — с досадой замечал Раджед, на ходу облизывая пересохшие губы. Очередная стрела просвистела возле уха, срезая развевающуюся золотую прядь.

«Проклятье! Почему трость оказалась так далеко!» — сетовал на свою неосторожность льор, когда прорубался через полчища врагов к трону. Расстояние-то раньше казалось смешным, а ныне представало колышущемся черным болотом, готовым поглотить без следа. Чародей, в первые минуты почти радуясь разгонявшей по жилам кровь битве, только все больше злился. Однотипные противники рябили в глазах, защитная магия отбивала их бессчетные нападения.

— Надоело! — громыхнул непривычно собственный голос, и тогда Раджед вновь непроизвольно схватился за одну из направляющих нитей. Он даже не увидел ее, так как не хватило концентрации, зато уверенно использовал, точно дернув кнутом. Взмах заставил густое призрачное море пошатнуться, разлететься в разные стороны. И по всему замку разнесся оглушительный звон тысяч разбивающихся зеркал. Раджед задал четкий параметр для магии, одной волей без усиления талисмана: уничтожить все отражающие поверхности.

Тени словно в панике расступились, безмолвно заслоняясь руками, однако кнут взмахнул еще раз, поражая каждую из теней. Магия иного уровня — не атака и не оборона — одна лишь воля, способная сдвигать важнейшие рычаги. Враги канули в небытие, словно их никогда и не существовало, от них не осталось ни пепла, ни оружья. Раджед отпустил нить, не позволяя себе забыть это ощущение великой силы. Он предчувствовал, что предстоит еще не раз использовать этот полезнейший навык.

— Это было для меня отличным разогревом, — язвительно кинул он пустоте, отмечая, что за окном царит все такая же непроглядная ночь посреди дня. Зато теперь он добрался до трости и для удобства передвижения обратил ее в надежный саркофаг для талисмана.

Храбрость и самомнение не позволяли признать, что орда назойливых противников успела слегка измотать его. Сколько времени ушло на их истребление, уже не показали бы замершие навек стрелки. Изодранная мебель, разрубленный пополам стол, посеченные ударами магии лепнины и ковка на дверях подсказывали, что сражение в тронном зале длилось не пару минут.

— А ты стал сильнее, — донесся в ответ бесстрастно-оценивающий голос топазовой чародейки, которая появилась из замершего тела разбитых часов. — Но эти фокусы смехотворны по сравнений с нашей силой. Нармо собирал камни, а я… питалась силой древних льоров напрямую. Мощью мертвецов. Весь твой льорат заполнен теперь моей магией.

Не приходилось сомневаться, чьих рук дело бесконечные тени и непроницаемая мгла. Однако Раджед неприятно поразился, что бывшая возлюбленная, эта алчная ведьма, научилась перемещаться по иным каналам, не используя магию порталов. Ее внезапное появление заставляло теряться в смутных догадках, какую силу открыли проклятые топазы.

Ведьма выглядела иначе, чем обычно: черные волосы беззастенчиво струились по плечам до тонкой талии, платье состояло из лаконичных кулис черного и красного бархата. (Сражаться в привычном смысле она вовсе не собиралась, ее магия позволяла вести поединок, не сходя с места). На лбу неизменно поблескивал ровными гранями дымчатый топаз. На пальцах же красовались кольца, одно их которых — на указательном — переходило в стальной коготь. Им-то и постучала топазовая чародейка по стене, небрежно бросая:
— Но это все, на что ты способен. Твои защитные чары оказались ничтожными.

Похоже, украшение служило не только устрашающей деталью повелительницы мертвых голосов, потому что через миг разверзся привычный портал. И раньше появившегося из него врага, донесся его наглый голос:
— Да, янтарный льор отстал от жизни. Все это благородство и манеры — оставь их Аруге Иотилу и всем окаменевшим глупцам.

Нармо одним своим видом вызвал волну звериного бешенства, Раджед попытался нащупать направляющие нити. Под пальцами привычно потеплело колыхание рычагов, мир подернулся многообразием привычных и каждый миг по-разному невообразимых сочетаний. Янтарный льор с чувством превосходства призвал к себе одну из нитей, наматывая, словно плеть, пока Нармо обнажал полыхавшие алым когти.

— Нармо, покажи ему, — лениво кивнула Илэни, безмятежно прислоняясь плечом к часам.

Властный тон ведьмы поражал спокойствием. Боевая стойка Нармо оказалась лишь отвлекающим маневром. Едва Раджед попытался использовать мощнейшую магию, как его самого опрокинул один из рычагов, всколыхнувшийся черным туманом, ужаливший лопнувшей струной, отлетевшей от колков. И в гармоничном пении взвизгнула омерзительно фальшивая нота. Нить колыхнулась и рассыпалась с гулким хлопком, откинув Раджеда к порталу, ударив спиной о стену. В глазах потемнело, однако сила в последний миг позволила обвить самого себя защитным коконом.

— Не один ты так умеешь. Да, мы ничтожные потомки первых льоров — они играли с этими рычагами не хуже стражей вселенной и семарглов. Поправка, ты — ничтожный потомок. А я иду своим путем!

— Вы умеете только разрушать! Своей злобой вы убиваете даже нити мироздания! — прохрипел с ненавистью янтарный льор, немедленно вскочив на ноги, небрежно отряхивая камзол и готовясь к новой сокрушительной атаке. Он храбрился, точно с пылью слетала легкая оторопь перед неизвестным. Бояться — это нормально для всякого солдата и полководца. Страх до известных пределов завещает ценить жизнь, однако ныне он проникал неприятным холодом, лишая главных козырей.

Борьба выходила на новый уровень, когти да боевые заклинания — это так, мишура. Теперь и янтарь, и яшма управляли нитями мироздания, пока нерадивый страж бросил их. Но магия Нармо терзала, разрушала, будто намеренно приближая неминуемую гибель Эйлиса. Раджед отчетливо осознал: он не имеет права проиграть. Ради всех и всего.

Нармо обнажил когти и ими подцепил несколько нитей, взмахнувших ветвями дерева, выкорчеванного ураганом. Раджед поймал разбушевавшиеся незримые канаты, отчего кожу рук беспощадно обожгло. Боль застила глаза, однако предельное напряжение заставляло лишь отчетливее рассматривать цельную картину. Нармо теперь тоже ее видел. Илэни же стояла в стороне возле расколотых часов, пребывая в вечном внимании вою мертвецов. Она представляла иную угрозу.
Ведьма вытянула руку и попыталась обрушить известное — но от этого не менее страшное — заклятье беспричинной боли.

«Все, как в тот раз! Двое на одного!» — подумал Раджед, сдерживая атаку Илэни, пытаясь без помощи рук управлять магией нитей, которые подчинил себе проклятый паук Нармо.

Воздух раскалился, буквально скрипел, с трудом обновляясь в мехах легких. Раджеду казалось, что он растянут над пропастью и держится посреди разварного каната, едва сжимая неподатливые скользкие концы веревки. «Держал цепи тьмы», — вновь вспомнились слова Сумеречного. В тот миг янтарный льор в полной мере понял, что испытывает его друг, да не от случая к случаю, а каждый миг. Злая магия, что наступала в двух сторон, колоссально утягивала силы, а на кону стояли целые миры.

И нити, корни древа мирозданья, тянулись и извивались, сочились потом из пор, слетали взглядом с ресниц. Они струились повсюду — льор узрел их отчетливее, чем обычно, на крайнем пределе напряжения, когда мрак смертельной магии Илэни подступал справа, а Нармо перетягивал канат слева.

Тогда же яшмовый злодей, пользуясь преимуществом, кинулся в атаку, метя в открывшуюся грудь противника, прямо под талисман.

«Для магии не нужны руки и сложные комбинации!» — вспомнилось собственное убеждение, но скорее его пропела незримая сущность, может, душа. И сила слилась с бессильем, как небо роняет полет в сердце бескрылых, чтоб ввысь стремился каждый со сне. Затем наяву кидались в поиски вечных смыслов, в тоске о полете и мыслях, исполненных звоном истин, что нити свивают ежесекундно. Иные послания вместо сухих преданий подножной грязи и праха.

Когти неслись к сердцу — привычная картина в пестроте неискупимой войны льоров. Красный алел, а от каждого лезвия отделялась нить. И часть тянулась к Илэни — будто связь убитых Нармо с той, что вечно слышит голоса призраков. Но делаться одним из скорбной армии топазов янтарь не велел. И что-то сместилось наяву, перевернув чашу снов. Что-то гулко разлилось и вырывалось прямо из сердца — паутина ослепительных ярко-желтых нитей отразила усилием одной лишь воли смертельный взмах подлеца.

Нармо наткнулся на непреодолимую преграду, споткнулся об нее, словно гонщик, что на ровной поверхности трассы попал в замаскированную яму.

— Нармо! Что произошло?! — воскликнула возмущенно Илэни, точно воспринимала яшмового чародея как слугу и вечно обязанного ей рыцаря. Конечно, без ее магии он бы не нашел и половины захоронений. Но не ведала наивная ведьма, с каким аспидом связалась. Раджед даже обнаружил следы жалости в своем сердце из-за такой вопиющей глупости коварного создания.

Но больше его поразила и обнадежила новая сила. Удалось бы только повторить! Общение с нитями вытянуло немало сил, на губах обнаружился металлический привкус крови, что стекала тонкой струйкой из носа. Что-то волнами гудело в голове, искажая видение. Запределье человеческих возможностей, разума и зрения — и они, великие чародеи, стремились подчинить это могущество.

Встреча с новой вспышкой магии не прошла бесследно и для Нармо, он вставал с трудом, цепляясь за стену и бормоча проклятья, адресованные то всему свету, то противнику, то слишком нетерпеливой Илэни. В такой бы миг совершить стремительный выпад, насадить таракана на лезвия, иссечь его плетьми нитей в отместку за те, убитые! Но все еще приходилось одной рукой сдерживать молчаливую черную тень смерти, что окутывала сосредоточенную Илэни. Чародейке тоже не удавалось пробиться, однако черный туман из-за окна заползал в комнату и из него вновь формировались кровожадные копии, чьи-то тени, застрявшие в переплетениях судеб, чьи-то воспоминания о сотнях битв. Чем именно управляли топазы?

Ответ не приходил в пылу битвы, когда Раджед, напрягая все оставшиеся силы, кинулся наперерез Нармо, рассчитывая сокрушить.

Когти врезались в когти, янтарный льор навис над яшмовым с глухим исступленным рыком. Нармо подцепил новые нити, однако их немедленно схватила незримая паутина, вырывавшаяся из талисмана — или сердца — Раджеда. И, кажется, она питалась его жизненной силой, возвращая на место линии мира. Во имя равновесия вечно отдается чья-то жизнь. Кто-то жертвует больше, потому что слишком многие вовсе бездействуют. При мысли об остальных Раджед попытался послать сигнал малахитовому льору, но без особых ожиданий — все заволокла непроницаемая магия Илэни. Этот душный губительный туман, что постепенно заменял воздух в башне.

Дымовая завеса сковывала пространство, и в нее проворно нырнул Нармо. Но тут же исподтишка обрушил целую волну. Потревоженные, выдернутые невесть откуда нити загудели кошмарной какофонией. Однако атака не напиталась кровью цели. К янтарному льору в полной мере вернулась способность мгновенного перемещения, и он укрылся на потолке, привычно и непринужденно зацепившись когтями. Оттуда он вновь попытался сигнализировать Сарнибу — тщетно. Туман Илэни обращал тронный зал в непроглядную чащу. И чародей злился, что убегает от врагов с собственном доме.

«Верх и низ… ну вы сейчас получите!» — вспомнил Раджед, как пробивался к башне топазовой чародейки. Он уклонился от очередной наглой атаки Нармо, приземлившись возле затворенных дверей. Ехидные львы уперлись мордами в спину. Но они ничего не отражали из-за густого полумрака, значит, нападения призраков ждать не приходилось. Всего лишь несколько мгновений, чтобы сконцентрироваться, всего лишь толики секунды, чтобы свить нужную сеть уже известного фокуса. Перевернуть низ и верх — основное преимущество его башни, главная ловушка, в которую не попались слишком хитрые враги. Однако не в тот момент, когда пол буквально исчез.

Потолок с люстрой и полукруглыми сводами внезапно оказался под ногами. Раджед с победной ухмылкой расслышал громкий возглас Илэни и скрежетание когтей Нармо, когда он съезжал по стене, точно кот по дереву. В то мгновение замешательства взгляд засек черную-черную дымную линию, что тянулась к чародейке. Посредством этой связи с топазом все затягивала непроницаемая копоть, точно из гигантской печной трубы. Сражаться вслепую, ориентируясь лишь по свету когтей, не улыбалось. Раджед в один прыжок очутился возле сбитой с толку Илэни, которая неуверенно поднималась с пола. Легкие когти подцепили и перерезали направляющую вражеской магии.

Тьма рассеялась и вновь обнажила истинный облик вещей. Воздух очистился от гнилостного смрада. Лишь за окном все еще висело непроглядное марево, не пускавшее союзников через порталы.

«Хотели хорошую встряску? Устроим!» — улыбался довольно Раджед, перевернув пространство тронного зала под новым углом. Кованые львы неизменно упирались в спину, не позволяя магу впасть в собственную иллюзию. Враги же не догадывались о нехитром, но действенном механизме. И их швыряло во все стороны, точно перекати-поле по воле ветра.

Нармо врезался в стены когтями, не успевая подчинить линии мира, ему не хватало сноровки. Стервятник нахватался чужих умений, да не подогнал под себя, не отточил мастерство. К тому не так уж много существовало талисманов, способных рассеивать обманы цаворита и янтаря.

Даже Илэни со своей переоцененной запретной силой отчаянно цеплялась за неизменные часы, будто на краю пропасти. Однако предметы интерьера тоже подчинялись хозяину, и тяжелый развороченный корпус послушно оторвался от пола, падая на потолок. Илэни улетела следом, едва обвивая себя защитной магии.

— Иссякни твой янтарь, хитрый лис! — восклицала она, путаясь в тяжелом бархате узкой юбки.

Тем временем Нармо попытался атаковать, скользя по наклонной поверхности, однако пространство снова развернулось. И противники вновь потеряли точку опоры. На этот раз Илэни повисла на раме разбитого окна, оцарапав ладони.

Однако глаза ее на миг алчно блеснули, она направила отражающий луч от осколка на отполированную до блеска дверь. И этого хватило, чтобы появилась очередная проклятая тень. Раджед отпрянул, когда в плечо со спины впился незримый кинжал. Если бы промедлил на мгновение, лезвие пробило бы правое легкое.

Магия сложной иллюзии ослабла, часы рухнули с потолка, а враги обнаружили, что стояли на гладкой поверхности и нелепо скользили по ней все это время, обманутые собственным разумом. Раджед заставил их поверить, однако в момент подлой атаки тело непроизвольно направило силу на создание уплотненного щита.

И тогда в игру вступил Нармо Геолирт. Не все его украденные талисманы, не чужая испорченная магия, а именно он, как в прежние времена.

— Вот она моя, родная магия. Да, с ней намного приятнее, чем со всеми этими мудреными фокусами, — самодовольно скандировал он. — С кровавой яшмой все понятнее. Одна капля крови — и ты труп.

Линии мира померкли, иссякли из видения Раджеда. Перед глазами зарябила черно-синяя сетка, жар сражения сменился накатывавшей слабостью. Что-то явно усиливало родовую магию яшмы, потому что раньше Геолиртам не удавалось так быстро выпивать силы раненых противников. Ныне же с каждой каплей, сочившейся по разгоряченной спине, чудилось, будто истекает год жизни, если не десятилетие.

Раджед пошатнулся, однако попытался совершить резкий выпад, подцепить приблизившегося Нармо, снести ему голову.

Но в тот роковой миг его связали по рукам и ногам испорченные черные нити. Они впились обжигающими кандалами, и не хватало мощи, чтобы разрубить их. В последней попытке янтарный чародей вспоминал, на что похоже состояние того предельного напряжения воли, когда удавалось перейти на «уровень рычагов». Однако катастрофически не хватало сил. Нити не подчинялись, словно милость удачи отвернулась, оставляя на произвол немилосердной судьбы оба мира.

Нармо с размаху ударил в солнечное сплетение ногой, выбивая остатки кислорода. Раджед согнулся пополам, однако натянувшиеся нити поставили его на колени. Яшмовый льор с наслаждением осклабился ударом слева едва не свернул челюсть поверженному противнику. На миг плененный чародей едва не лишился сознания, сердце пропустило несколько ударов, обдало подступавшей паникой. Нет! Он же не имел права проиграть! Не ради себя! Но, видимо, не слишком много справедливости и предопределенности во всей этой странной вселенной. Сколько не пытался, но порвать нити не удавалось, лишь кривились в беззвучном рыке разбитые губы.

— Ты ячед! Потому что это недостойно льора! — прохрипел Раджед, силясь сбросить оковы. Немного бы сдвинуться, лишь один рывок — и все бы изменилось.

— Недостойно? О… Тебе ли говорить о достоинстве. Знаешь, когда ты искромсал мне оба легких это тоже было… м-м… немного невежливо, — рассмеялся Нармо.

Раджед втянул голову в плечи от нового удара, однако дернулся вперед, показывая всем видом, что не сломлен. Даже поставленный на колени король оставался королем, а грязный бандит — бандитом. Даже когда нити выжигали отметины каторжника на запястьях и ногах.

 — Наконец-то этот день настал! — в предвкушении приблизилась Илэни, направляя свою проклятую магию. И мысли затопила невыносимая боль. Никогда раньше Раджед не был так близко к смерти, к тотальному поражению в поединке. Но враги действовали ныне слишком бесчестно. В последней попытке янтарный льор звал союзников, однако густая стена мрака неизменно опоясывала башню.

— Не пытай его слишком долго. Нам еще Землю захватывать, — посмеивался Нармо, примеряясь к порталу. Еще секунда — и он окажется в туннеле, что разделял миры. Даже сквозь чудовищную боль, выворачивавшую суставы и кости, Раджед сумел яростно бросить:
— Вы ее не получите! Ни Землю, ни Софию!
Боль достигла пика, разорвала пределы понимания и самого разума. И вот он — великий простор сложных рычагов, которые сцеплялись верным плетением линии. Яркий купол узоров, точно вязь или иероглифы. Каждый язык — потомок и отражение этого сияющего всеединства.

Прикосновение к нему уничтожало страх. Прошлое и будущее становились в единый ряд, явь и небыль случались единовременно. Крылатые и бескрылые взмывали равно в небеса, под полет роняли землю, оставляя тени и отражения тем, кто не успел прозреть.

Уже не страшно! Лишь ликование и легкость питали обессиленное тело. Для магии нужна воля, а вязкая уязвимая плоть — лишь для затейливых фокусов.

Раджед вновь видел «третий» уровень, даже еще более отчетливо, чем раньше. И он заметил крупный узел, который питал жизнь портала, точно прозрачное панно, непревзойденный шедевр переплетений. Разрушить его — и заслонить хотя бы Землю от огромной опасности.

Сердце наполнилось невозможной болью: «София! Я умру, так и не сказав тебе, как я тебя люблю! София! Весна моей осени! Ты оживила мою душу! Спасибо тебе за все! Душа моя, София!»

Вот и все! Все завершалось! Прощание без слов, лишь горький прах помыслов и несбывшегося. Раджед с усилием дернул рукой, отчего кровь с новой силой хлынула из раны на спине, а мышцы накалились, точно вместо рубиновой жидкости тело залили расплавленным свинцом. Пальцы дотронулись до рычага, который отвечал за жизнь портала, губы прошептали найденное в древней книге Икцинтусов заклинание. Он нежно убивал дитя всего их рода, их сокровище, их проклятье — портал, что мог подарить встречу с той, что вернула душу. Но, видно, не суждено! Не в этом времени! Не им!

Раджед решительно сжал пальцы, дернув рычаг. Портал с оглушительным воплем-свистом разнесся на тысячи невосполнимых осколков, стеная, точно живое существо. От взрыва пронеслась волна, разрезавшая тьму вокруг башни. Через бойницу хлынули лучи морозного солнца. Даже на небе кровь боролась с золотом — вновь закатные полосы переплетали багрянец и янтарь.

Вот и все! Так надо, иначе нельзя. Иначе оба мира сгорели бы в агонии чьей-то алчности. Не все мерится удалью и самовоспеванием, не каждый подвиг запечатлевает в памяти многотысячная толпа. Большую их часть лишь обрывочно доносят истории случайных очевидцев, превращая в легенды и мифы. Но не за славу отдают жизни.

— Ничтожество! Ты так слаб, что не способен на что-то более умное, — прошипела Илэни, хватаясь за лоб. Ее талисман исходил черным дымом, вдоль ровных поверхностей топаза прошла трещина.

— А вы подлецы, которые нападают двое на одного, — отвечал из последних сил Раджед. Пусть на коленях, пусть без сил, но он не проиграл, потому он неизменно улыбался. Он ответил Сумеречному, что не боится смерти, если в этом есть какая-то цель, назначение. И не солгал.

— Ты и сам знаешь, что в войне льоров никогда не было правил. Открывай портал! — настаивала Илэни, выхватив из ножен на талии короткий кривой кинжал. Лезвие придвинулось к шее, вдавилось острой гранью в кожу.

— Я уже его разрушил, — спокойно отчеканил Раджед.

— Тогда умри! — провозгласила Илэни. А дальше…

Янтарный льор не помнил тот миг. Все затопила слишком сильная боль, повергшая уязвимое тело в шок. Лезвие глубоко врезалось в шею, вгрызлось жадным хищником. Удушье пришло судорогами, сводившими истерзанные мышцы.

— Илэни, он еще может быть полезен! — донесся откуда-то издалека возглас Нармо. Полезен для чего? Для новых пыток? Пути назад уже не существовало, ни для кого из них. Портал покоился вместе с умирающим миром. И лишь чувство вины перед друзьями из малахитовой башни добавляло горечи. Но поставь Сарнибу, Олугда или даже Инаи перед таким же выбором без выбора, они бы тоже не колебались.

— София… Как же. Пф, — фыркнула небрежно ревнивая мстительная чародейка, пока тело Раджеда падало к ее ногам.

«София! Твой мир спасен от них… Моя жизнь прошла не зря… София! София…» — В угасающем сознании сквозь невозможную муку агонии проносились отрывистые слова, и в них пело великое ликование. Пусть он погибал, но не проиграл.

И, кажется, впервые за четыреста лет по-настоящему осознал смысл своей жизни — он хранитель портала, почти такой же хранитель равновесия миров, как и неудавшийся страж.

Они оба проиграли в поединках разного уровня, но оба остались верны до конца своему долгу. И от того смерть уже не казалась страшной. Если бы не боль, если бы не помутнившее рассудок удушье…

Перерезанное горло силилось схватить хоть глоток воздуха, однако вскоре все скрыла лишь великая темнота, сквозь которую последней искрой блеснуло: «София!..» Но безмолвный возглас не обрел продолжения.

***
После встречи с Сумеречным минуло несколько недель, проведенных в томительном беспокойстве. И вот в один из дней ближе к вечеру Софья резала салат на кухне, спокойно переворачивая сочные листья, покрытые оборками зеленых складок, однако внезапно замерла с ножом.

Рука дрогнула, лезвие глубоко врезалось в палец, но капли крови, скользившие по глади металла, не замечались за маревом отчетливого видения. Черная тень заволокла сияние всех небесных светил, окончательно поработила их.

«Нет! Раджед! Раджед! Они убьют его! Они… Они убили его!» — застыла в голове единственная отчетливая мысль, перехватившая горло судорогой. Софья кинулась к зеркалу в спальне, ударяясь в него всем телом, сотрясая шкаф. Однако портал не открывался, не внимал мольбам. Впрочем, она бы не сумела помочь, но в тот миг никакие разумные доводы не действовали. Сердце оборвалось болью неизбежного. А что дальше? Как дальше жить? Миг гибели, всего лишь несколько минут — а потом ничего не исправить, не перечитать, как книгу.

«Эльф! Где ты?! Заклинаю тебя! Вернись! Сейчас нужно не твое всезнание! Забудь о тьме! Забудь о наказании! Твой друг погибает! Эльф! Нет избранных, есть просто люди, которые совершают выбор! Ты человек! Ты нужен другу!» — умоляла пустоту Софья, надеясь, что Страж Вселенной услышит.

Кровь из пальца каплями размазывалась по бесстрастному зеркальному стеклу, незримые осколки которого перепахали юную душу. И сквозь изодранные ее клочья прорывалось безвременно позднее великое осознание: она любила!

Полюбила еще когда он в первый раз самоотверженно спас ее, когда увидела его глубокие шрамы! Прошло достаточно времени, чтобы оценить его искупление единственного бессмысленного греха по отношению к ней, ее сестре.

О, как бы хотелось все это сказать ему! Но почему же рука об руку с любовью всегда проходит смерть? Почему так несвоевременно осознала, когда уже ничего не исправить?

Мир обрывался в тягучую бездну, Софья медленно опустилась на пол возле немого зеркала. Родители еще не вернулись, поэтому она хотя бы позволила себе выплакаться, иначе бы сердце разовралось, не выдержав бесконечной боли от расставания без настоящей встречи.

— Ты плачешь? — встрепенулась не вовремя вошедшая в комнату Рита. — Почему?

— Иди, иди… Все в п-порядке, — рот искривился маской трагедии, Софья закрыла лицо руками. — Для тебя все в порядке. П-просто… Волшебная страна рушится.

— Ты все врешь! Нет волшебной страны, — не по годам разумно воскликнула сестра. — Все взрослые так говорят.

— Есть, солнце, есть… — вздрагивая от накатывавших волнами рыданий. — Иди… Все в порядке. Для тебя все будет в порядке!

«Ты пожертвовал собой ради нас!» — разорвал возглас скорби мысли, сокрушив новой болью. Зеркало молчало, портал разрушился! Его предсмертный вопль прорезал жемчуг. В песни мира воцарился великий плач. Ответивший однажды на зов мира обречен лишиться навек покоя. Неужели такой ценой? В чем тогда смысл испытания?

Раджед убит. Короткая фраза, но она вырывала почву из-под ног, обрушивала непомерный груз.

Не суждено… не ей, не с ним. Ни на Земле, ни в Эйлисе. Ни в сотнях иных холодных миров, из которых никто не пришел на помощь. Вся людская боль в тот момент впилась в нее острыми иглами.

Только перед лицом гибели она поняла, насколько его любит. Поздно. Опоздала на целую вечность.



Сумеречный Эльф

Отредактировано: 10.06.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться