Сны Эйлиса. Часть 2

Размер шрифта: - +

6. Тайна каменного мира

«Порой я задумываюсь, зачем мне вообще все это нужно. Но мне просто не оставили выбора. Ах да, еще месть… Но я ведь не убийца, я просто грабитель могил в гибнущем мире. Хотя скольких я уже убил». — Мысли разносились как-то отчужденно и враждебно по отношению к самим себе.

Нармо с пренебрежением рассматривал окровавленное тело поверженного врага — вот и все. И одновременно — ничего.

Никто из них не получил того, что жаждал столько времени.

Месть за Геолирта-старшего? Бред. Ненавистный отец заслужил свою судьбу и еще легко отделался. Общей целью топазовой чародейки и яшмового ячеда был побег в другой мир. Но осколки портала разнеслись по всему залу, зеркало трепыхалось пустым зевом, сиротливо показывая черную пустоту, служившую опорой для волшебного бесценного стекла. Если до того Сумеречный лишь запечатал портал, то законный владелец в последнем жесте ненужного героизма поступил более решительно.

— Ни себе, ни людям, — недовольно проскрежетал голос Илэни, но лицо алчной ведьмы исказилось нервной гримасой торжества. — Впрочем, я своего добилась!

Вряд ли она терзалась мечтами о далекой планете. Она жаждала отомстить за некогда разбитое сердце, за преданное доверие, за взаимное непонимание. Что ж… Поделом, янтарный: все совершенное зло возвратилось к нему.

Но Нармо не ощущал ни радости, ни наслаждения маньяка. В душе было пусто и холодно, словно на дне пересохшего колодца. И все эти бесконечные давящие камни, которые он распихал по своему одеянию, словно мелкий мусор, медленно убивали. Они помогали управлять линиями мира — с одним своим талисманом ничего бы не получилось — но они же причиняли нестерпимые мучения, гудели на разные голоса в голове, заставляя вслушиваться в то, как собственная кровь колышется вдоль вен и артерий, повелевая чувствовать перемещения шипящих мыслей по извилинам мозга, пронизывая каждый нерв. Наверное, любой талисман хранил отголосок памяти владельца, мудрость всей его семьи. Однако возвращал лишь искаженные помехи, терзающий шум вместо отчетливых слов.

«Зачем мне все это? Зачем теперь?» — с внутренним содроганием рассуждал Нармо, ощущая с каждым новым незаконным приобретением, как чужая магия теснит его личность, буквально душит. Но он спешно учился смешивать и преобразовывать разноцветные камни, некоторые из которых вступали в борьбу между собой. И в колыхании этого разномастного мутного коктейля удавалось схватить пресловутые хваленые линии мира. Древние первые льоры видели их без усилий. Семь тысяч лет назад, как писали древние книги.

Однако Нармо только рушил, напитывая своей ненавистью присвоенную магию. Корни древа мироздания мстили ему, прорастая через позвоночник, притачивая к шершавой коре.

«Цена за эту силу — безумие… — бесстрастно отмечал маг. — Есть ли талисман, который восстановит проклятый портал? Если нет, то не имеет ни малейшего смысла все это копание в пещерах и унылое кровопролитие».

Бессильный гнев заставил пнуть бездыханное тело Раджеда. Все впустую! Янтарный не желал отдавать проклятую планетку по имени Земля. А свой ячед в лучшие годы мучил и притеснял немногим милосерднее Геолирта-старшего. Двойные стандарты, всюду и у всех.

«Джекпот — почти все камни мои. Но вот на туз нашелся джокер. Ну что ж! Смейся своей ухмылкой от уха до уха! — со злой досадой еще раз пнул поверженного врага Нармо. — Значит, не получит Земля правителя, которого заслужила. А я бы мог… Ведь я не убийца. А они — убийцы. Да, все, кто наставил друг на друга ракеты по ту сторону портала. Я бы усмирил сначала их. Льоры Эйлиса, олигархи Земли — все одно, алчные безумцы. Сумеречный, слышишь, где бы ты ни был? Может, я бы стал тем самым… необходимым злом. Впрочем… я уже не знаю, кто во мне говорит. Мысли путаются. Я это или чужие воспоминания покойников? Сейчас заберу янтарь. Только призрака Раджеда мне и не хватало! Не стать бы таким же манерным и благородным по ошибке».

Но подбадривать себя почти не удавалось, все съедала желчь неудачи. От нее хладнокровное сознание не впадало в ярость, не просило мести, лишь исходило ядом, который жег хуже кислоты. Все закончилось с разрушением портала. Лишь окутывало неискупимое удушье, словно не он убил врага, а его сокрушили, уничтожили. В гибнущем мире нет победителей. И оставшиеся в живых лишь продлевают свои страдания.

— Ни с места! — донесся внезапно голос, а затем на чародеев обрушилась неслабая атака. Мысли о глобальном-великом прошлось спешно откладывать, вернее, отбрасывать, как прохудившийся сапог.

— Малахитовый! — взвизгнула Илэни. Нармо же немедленно сконцентрировался, парировав выпад ярко-зеленых когтей. Похоже, любитель природы подучился фехтованию. Сокрушительный удар сверху едва не сбил с ног, Сарнибу использовал свою почти богатырскую физическую силу. Но крепко сложенный яшмовый чародей не уступал и немедленно отбросил нападавшего, попытавшись поддеть магией. Однако на полное применение чужих камней уже не хватало внимательности.

Невидимый льор метнулся в сторону, Нармо болезненно сощурился, призывая силу перемолотой магии всех камней. Каждый раз они впивались иголками, все тело пронзали ножи. Но даже в отравленном мире живучий таракан не желал погибать.

Да, он таракан, он гордился этими созданиями, которые выживают везде и всегда, не интересуясь смыслом. Так и он существовал, обреченный с рождения превратиться в ту тварь, которой стал. Вот и ныне подвернулся отличный случай, чтобы выместить неискупимую злобу. Топить корабль — так со всеми пассажирами и экипажем!

Почерневшие отравленные нити выдали местоположение малахитового льора за миг до внезапной атаки. Нармо подцепил когтями острые мечи. Однако Сарнибу не отступил и лишь с удвоенной силой обрушился на соперника.

— За Раджеда! За Илэни! За Раджеда! — громыхал попеременным повторением имен его голос, пока сыпались одна атака за другой. Нармо едва успевал заслониться когтями и щитом из нитей. Поединок измотал его, он и не рассчитывал встретить новое сопротивление. Дыхание рваными клоками вырывалось из груди. Линии мира таяли под натиском малахита. Непостижимый камень обрел новую силу, словно поддерживаемый чем-то. Чем? Нармо терялся в догадках, отражая удар за ударом, едва отслеживая невидимого противника. Великий талисман оказался малахит, не слабее янтаря. Что же разбудило его? Уж не вера ли в людей? Уж не забота ли о них? Самопровозглашенное «необходимое зло» не понимало.

— Раджед! — охнул кто-то из портала.

— Осторожно! — донесся предостерегающий возглас высокого звонкого голоса. Кажется, это Инаи и Олугд подоспели на помощь. И тут же в зале повисла сонная духота, от которой едва удавалось отгородиться. Двое против троих — раньше бы посмеялись над миролюбивыми неопытными льорами. Но ныне все трое противников действовали удивительно сплоченно. Они без слов понимали друг друга. Пока Сарнибу сдерживал Нармо, Олугд прикрывал Инаи. Цаворитовый чародей уверенно творил заклинания дремы, стягивая их веревками вокруг Илэни. Измотанная топазовая чародейка лишь смеялась и издевательски размахивала коротким ножом:
— На меня не действует твоя магия, мальчишка!

— Она врет. Продолжай, Инаи! — констатировал Олугд. Иногда способность распознавать ложь неслабо помогала в битве. Инаи еще более уверенно направил свои хитрые чары.

Илэни попыталась атаковать наглых мальчишек, однако двигалась много медленнее, чем обычно. Ее заклинание внезапной боли потонуло при соприкосновении со щитом сонных чар и малахитовой невидимости. Все три льора непостижимым образом объединили талисманы, помогая друг другу. Нармо заметил вскоре, что каждое прикосновение когтей Сарнибу к его мечам тоже приносит дурманящий эффект ненужной посреди сражения дремоты.

«Чтоб вам окаменеть!» — проклинал яшмовый льор нежданных противников, ощущая накатывавшую дрожь в руках и ногах. Об управлении линиями мира стоило забыть. Один неверный шаг — и сердце пропороли бы темно-зеленые клинки.

Сарнибу Тилхама словно резко отринул миролюбивость, граничившую с бездействием. Глаза его горели яростью. За дело, заслуженно — нормальные люди мстят за поверженных друзей. И благословенны те, у кого есть друзья. Нармо испытал в тот миг укол глубочайшего сожаления, но отмахнулся от него, как от назойливой мухи — наверняка опять заговорил чей-то талисман.

«Эта пьеса была рассчитана на одно отделение! Зачем вы пришли после антракта?» — зло рассуждал яшмовый льор, едва выдерживая давление раскалившихся талисманов. Нет, все же не хватало над ними всеми контроля. Да и под силу ли? Да и зачем теперь-то?

Но Сарнибу не спрашивал. От его магии каменные плиты пола пенились, как гребни волн. Целые куски стен неслись по воле разъяренного чародея в лицо противника. Нармо с трудом то уклонялся, то дробил их, пропуская удары мечей, не чувствуя посреди кипящего ада, где и какие повреждения. Но когда один из кованых львов, вырванный вместе с дверью, впился в правую икру, игнорировать боль уже не удалось. И чем больше кровавый чародей противостоял малахитовому льору, тем непреклоннее восставали против незаконного носителя талисманы.

«Рано пошли! Еще рано! Но кто же знал, Раджед, что ты способен на такое перед смертью?» — скрежетал зубами Нармо, хватая ртом воздух. Он уже просил, чтобы стряслось что-то невероятное, способное прекратить ожесточенный поединок.

Внезапно зал наполнился колыханием ветра, подхватившим пыль и мелкие обломки. И посреди туманного снопа предстал незваный гость.

— Сумеречный! Он вернулся! — радостно возвестили Олугд и Сарнибу.

— Ну давай! Покажи свою тьму! — прошипел Нармо, отчетливо помня, в каком состоянии Эльф покинул их в последний раз. Казалось, обратного пути для него уже нет.

— Вся тьма с тобой, — ледяным бешенством окатил голос Сумеречного. Страж предстал в доспехе и с мечом. Он выглядел измотанным, но образ его не содержал и частицы безумия.

— Я испепелю вас! — визжала топазовая чародейка, потрясая треснувшим талисманом. Она потеряла часть своей защиты, и магия цаворитов сдерживала ее, погружая в оцепенение. Неумелый воин Олугд едва не поразил ее катаной. А пощады потерявшие друга льоры не ведали. Их праведный гнев сотворил нечто невероятное — все три мощных камня действовали вместе. Украденный у Олугда цирконий непостижимо сдерживал магию яшмового чародея, откликаясь на зов законного хозяина.

— Уходим, Илэни! Здесь все равно больше нечего ловить! — скомандовал Нармо, подхватывая Илэни за талию и буквально затаскивая в портал.

Испытывать на своей шкуре гнев стража отнюдь не хотелось. Даже в пылу битвы, даже после величайшего в жизни разочарования яшмовый льор не терял расчетливости. Кидаться на врагов в самоубийственном порыве он не планировал. Лишь сетовал, что вновь ему не достался сильный талисман. Но тараканы никогда не останавливаются. В Эйлисе еще обретались неразведанные гробницы. Возможно, один из талисманов сумел бы восстановить портал или объединить все камни.

***
Тьма… Бесконечная тревожная тьма. Звуки… Точно где-то дотронулись до зыбкой струны. Звуки арфы? На ней умела играть мать, перебирала нежными пальцами тонкие струны — так доносили чудесные воспоминания из далекого-далекого детства.

Жизнь и смерть замкнули круг прошлого, настоящего и будущего, поэтому образы разных времен встали в один ряд. И казалось, что можно представить Софию матери. Они бы наверняка понравились друг другу, одинаково добрые и гордые в непреклонном благородстве. Только мать всегда что-то скрывала, хранила отпечаток горькой печали, а потом постепенно начала угасать. Но приняла это так, будто знала, что обречена. Раджед помнил, что с самого рождения она грустно улыбалась ему и отцу, точно постепенно прощалась. Впрочем, ее печаль всегда оставалась светлой, словно она отдала жизнь во имя чего-то крайне важного. С такой же улыбкой он разрушил портал… С такой же провалился на дно темноты. Почти не страшно, если бы не боль. Но ныне их с матерью роднила еще и невыносимая горечь: они так и не узнали, как спасти Эйлис.

«Прости меня! Я не нашел душу мира», — говорил Раджед с матерью. Она молчала, и отчетливый образ постепенно таял и отдалялся. Остаться в одиночестве? В беспроглядной мгле? Что там, за гранью?

«Живи!» — вдруг донесся иной возглас. Мать, положив руку на сердце, вновь приблизилась и легким жестом повелела обернуться. Он послушался, отчего едва различимый зов донесся отчетливее: «Живи!»

И сквозь мрак проступили милые черты: София, Софья, тянула руки, моля вернуться в многоскорбный мир живых. Мать же лишь мягко улыбалась, рядом с ней встал отец. Родители вновь прощались с ним: не время, не все прожито, не все исполнено. И весь древний род Икцинтусов, мерцая янтарными глазами, вновь вел его дорогой возвращения. Затем шествие остановилось и одновременно все на разные лады помахали рукой: «До встречи!»

«До встречи», — отозвался Раджед. В мир живых звал долг перед родным миром, и бережно несла оттаявшим теплом великая любовь.

Раджед резко распахнул глаза, хватая ртом воздух, вздрагивая. Однако его тут же мягко вернула на место знакомая рука.

— Тихо ты! Тихо! Нельзя так резко! — скороговоркой бормотал Сумеречный Эльф, заставляя лечь обратно. Краем глаза Раджед заметил, что находится в своей спальне, которая не изменилась с момента нападения. Значит, башня все еще стояла на законном месте. А портал… Мысль о нем воскресила пронзительную память: сам разрушил, считая, что обречен. Впрочем, он прошел по грани, отчетливо ощутив, как приоткрылись врата на ту сторону темноты. И что там? Вечный свет? Другая жизнь? Перерождение?

В разных мирах придумывали разные утешительные объяснения. В Эйлисе ячед говорил, будто там места, где каждый сделается льором. Несчастные люди придумывали какие-то малопонятные культы. Чародеи же признавали некого Абсолюта, который создал Вселенную и, естественно, наделил могуществом камни, однако никогда не заставляли верить в него, не спорили о необходимости поисков доказательств Его существования или отсутствия.

Все они увязали все больше с каждым веком в прагматизме и тяге к знаниям обо всем, что приносило видимую материальную выгоду. О смерти задумывались тоже как о важном предприятии: построить каменную гробницу, расписать, какие талисманы и как переходят к наследникам. Льораты никогда не делили, предлагая младшим детям оставаться либо при старших, либо строить свои, отвоевывая у соседей земли.

Самый мощный родовой камень переходил только к старшему сыну или дочери. Остальные получали лишь ослабленные отголоски магии, если у супруги льора — или бездетных родственников — не находилось равного по силе талисмана. Так и начинались междоусобицы, братья и сестры, выросшие в холе и неге чудесных башен, беспощадно проливали кровь друг друга, пока не оставался последний, самый могущественный и хитрый. Племянники захватывали земли дядьев; бывшие друзья детства из соседних королевств сходились в ожесточенных поединках.

Среди чародеев не нашлось того, кто встал бы над всеми, а до каменной чумы не случилось и внешней опасности, что объединила бы их. И войны шли уже восемь тысяч лет — с начала воцарения первых династий, когда и появился гордый титул «льор». Они погрязли с тех самых пор в поклонении самоцветам, каждый проливал кровь, но о загробной жизни мыслили ничтожно мало.

Теперь же Раджед задумчиво и в высшей мере отрешенно глядел в расписной потолок над парчовым балдахином, и ценность всех этих великих богатств приближалась к нулю. Побывав по ту сторону, он осознавал, как мало они стоят, как слаба сила талисманов в сравнении с нитями мирами. Кто-то их создал, такое сложное плетение не под силу человеческому рассудку, пусть хоть трижды усиленному самоцветами, магией, таинственными наговорами или некой сложной наукой. Свить все так ладно, повелеть развиваться — во всем этом обреталась какая-то неразгаданная высшая цель, которая куда важнее выяснения, кто сильней. Эти мысли вились на уровне чувств, не складываясь в слова, не веля двигаться какое-то время. Вне всего, обновленный, иной.

«Найдите душу мира», — все звучал и звучал болезненным пением арфы далекий голос матери. Теперь-то Раджед не сомневался, что у всего есть душа, она спрятана где-то среди всех этих сложных линий, которые, как он догадывался, не до конца контролировал даже Страж Вселенной. Их, тринадцать дерзких воинов, покарали за попытку подчинить эту незримую силу. А льоры расплачивались каменной чумой за то, что вовсе позабыли о них. Пожалуй, впервые янтарный чародей оглянулся на всю историю своего мира и почти ужаснулся, какой жестокостью она пропитана. И еще все книги обрывались на самой первой записи: восемь тысяч лет назад воцарились первые династии, подчинившие самоцветы. А кто же жил раньше? Сведения терялись, наверное, тогда еще писать не умели. Или же среди туманных веков намеренно скрывалась некая страшная правда. Впрочем, размышлять на полном серьезе не было сил.

Воздух вязкими комками циркулировал через поврежденное горло. Раджед поднес ослабшую затекшую руку и, проведя по коже, нащупал свежий рубец. Однако ни следа повязки или швов. Сумеречный был рядом, не стоило гадать, кто спас от неминуемой смерти.

Друг вернулся! Это приносило невероятное успокоение и согревало сердце непривычной радостью. Льоры крайне редко заводили настоящих друзей, ради которых хоть в огонь, хоть в воду. Чаще — союзников, партнеров, заключали династические браки, хотя нередко свекры бились с тестями. Весь Эйлис тонул в крови неуемных правителей без подданных. И вот в наследство им оставили только каменную чуму и сотни могил, которые ныне жадно вскрывал Нармо. Права была София, во всем права, когда говорила, что у них нет души. Ничего у них нет, кроме гордыни. Но вот завелся же настоящий друг у янтарного льора. Раджед с благодарностью попытался улыбнуться, сиплым шепотом проговорив:
— Кх… Я уж думал, что умру действительно. Но я тогда не льор. Кх… — голос дрогнул: — Она не пришла?

В тот миг безумно хотелось открыть глаза и лицезреть рядом с Эльфом еще Софию. Если уж миловал страшный рок, то, может, и такое чудо реально. Однако в спальне больше никого не оказалось. Лишь медленно колыхались тяжелые золотистые шторы, да потрескивали под потолком светящиеся шары.

— Она же тебя не помнит, — пожал плечами Сумеречный. — Как она могла вернуться? Ты же сам разрушил портал.

Раджед закрыл глаза, тоскливо вздохнув:
— Да, закономерно, закономерно… — Однако горло давил кашель. — Кх… Где там заклинания? Надо заживить эту досадную мелочь.

В иные времена льоры лечили такие ранения посреди поля боя. Им головы почти отрывало, а они самоцветами исцеления их успевали обратно прирастить. Так рассказывали про бравого прадеда Раджеда. Он-то и привел Икцинтусов к настоящему величию. Может, прав был Нармо: все они — жалкие потомки. Впрочем, и мир их сделался лишь слабым отражением прошлого Эйлиса, который поражал красотой пейзажей, буйными красками лесов и полей, гулом водопадов и мягким пением рек, гомоном разноцветных птиц и прекрасных зверей. Природа и ячед обретались в гармонии, льоры же разрушали ее в поисках самоцветов, взрывали горы, разрывали недра. Там, где в иные времена колосились поля и взмывали в вышину великие деревья, нередко зияли кратеры от раскопок. Нармо еще аккуратно действовал, вскрывая гробницы. Впрочем, этому жадному пауку уже ничего иного не оставалось. Все драгоценные металлы и минералы ушли на изготовление талисманов. Выпитый мир, мир-банкрот. Обобранный, оборванный мир, который начал мстить, как обезумевшая вдова, потерявшая мужа и детей.

Вновь Раджед впадал в отрешенность, словно наяву созерцая незримый лик Эйлиса, искаженный мукой и гневом. От такой же безысходности только недавно янтарный чародей сам разрушил портал, лишив себя даже робкой надежды на встречу с той, которую по-настоящему полюбил. Любовь — такая редкость в Эйлисе, особенно, между льорами, будто ее тоже однажды выкрали и вырвали из истощенных недр.

— Вот, держи… — Эльф покопался в шкатулке на столике и скоро вытащил заветный янтарь исцеления, один из последних.

— Ты что такой бледный? — вдруг заметил Раджед, приподнимаясь на локте и торопливо поднося самоцвет к горлу. Страж, наверное, мог бы и до конца исцелить. Но либо не хотел, либо… ему не хватило сил.

Сумеречный выглядел в сто раз хуже, чем в последнюю встречу, будто его кто-то долго пытал, и еще терзали тяжелые болезни. Узкое лицо сделалось землистым, щеки совершенно впали, под покрасневшими глазами вырисовывались черные круги. Бурый доспех из драконьей кожи висел мешком. Ходячий мертвец во плоти!

— Я… — Эльф стиснул пальцы так, что костяшки побледнели. — Я не знал, что случится. Это был пробел в твоей судьбе. Я волновался. Я боялся, что не успею… Я ведь не умею воскрешать мертвых.

Сделавшиеся огромными болезненно распахнутые глаза Сумеречного Эльфа выражали невозможное сожаление и неподдельное участие. Он поборол свою тьму, вышел победителем в своем тяжелом поединке.

— Без своего вселенского знания ты намного приятнее в общении. Да и вообще как личность, — обнадеживающе улыбнулся Раджед. Связки уже вполне слушались, самоцвет приятно согревал, возвращая силы. Вскоре льор уже принялся одеваться, уверенно вставая с кровати. Новый камзол и все остальное оказалось тут же рядом, как обычно.

— Я знаю, но избавиться от него никак не могу. А хотел бы… — Эльф отвернулся, глядя в окно через щель между портьерами, он продолжал нерешительно: — Радж, я тоже хотел бы прожить хотя бы одну нормальную человеческую жизнь. Короткую или длинную, но свою, а не раздробленную на сотни миров, — он стиснул зубы, ожесточенно бросая: — Из нас не получились боги, и как люди мы моральные калеки.

Раджед приблизился, поправляя жабо безукоризненно белой рубашки и застегивая филигранно выделанные узорные пуговицы на жилете. Напоминаний о ранении почти не осталось, даже рубец талисман свел на нет. А ведь людей такие повреждения чаще всего лишали жизни! Хрупкие все же создания, ячед. Но так ли от них отличались льоры? И как это удалось? Что было восемь тысяч лет назад?

Раджед восстановил тело, надел прежнее великолепное облачение. Однако самодовольный покой сонной души уже ничто не возвращало. Ушло губительное чувство превосходства, противопоставление «сиятельного льора» ячеду и другим династиям. Роилось множество непрошеных вопросов. И одновременно взыграло возмущение, разочарование в друге:
— Так ты помог мне сейчас только из-за пробела в своем знании? Если бы его не оказалось, ты бы равнодушно смотрел на агонию? — Раджед непримиримо заставил Сумеречного обернуться. — Что ты вообще за создание такое? Как выбираешь себе «друзей»? Смотришь сначала, какую часть чужой судьбы не видишь и только потом решаешь вмешаться?

Он хотел бы поблагодарить, обрадоваться возвращению, однако объяснения Эльфа рушили все возможные теплые порывы. Слишком сухо, слишком цинично. Неужели не дал погибнуть, потому что не видел до конца судьбы? А сотни других, выходило, запросто отправлял на закланье.

— Фактически так. Хотя я хотел бы помогать чаще, намного чаще, — пробормотал Сумеречный, упрямо глядя в окно, лишь болезненно сцепив за спиной руки. — Но нельзя…

— Проклятье! — Раджед дернул друга за плечо, заставляя повернуться лицом к себе. — Да почему нельзя? Почему ты весь закован в эти треклятые рамки: «не имею права», «нельзя», «не отвечу»? Что тебе мешает поступать по своим убеждениям? Или их вовсе нет? Порой мне кажется, что я общался всегда с каким-то придуманным мною же образом. Может, с Софией так же? Может, вообще ничего не существует, кроме моих фантазий?

Голос прорезался неожиданно звонко, его как будто питало невероятно возмущение. Получить ответы любой ценой — вот, что просило неукротимое сердце. Сомнения и недомолвки омрачали их дружбу с самого момента появления Сумеречного. В чем солгал тогда Нармо? При одной мысли о проклятом враге накатывала мстительная злоба, однако неизменно преследовали его недавние слова. Истина бродила где-то преступно близко, однако таилась тенями средь скал, не желала показывать свое уродство, обрушивать ужас.

— Постой-постой. Нет. Все не так. Но… Я и правда не могу вмешиваться, — тут же оправдался Сумеречный. Однако отворачивался, кусая губы, пока янтарный льор буравил взглядом.

— Почему? Ответь же мне! Ответь, я совсем недавно прошел через смерть, кажется, заглянул за самую ее грань. Меня уже ничем не шокировать! Всюду враги, так докажи, что ты не один из них. Сними эту личину таинственности. А если нет — лучше уходи навсегда, потому что я устал от лжи. Что моей, что твоей. Хватит! Довольно! — воскликнул на одном дыхании Раджед, а потом пошатнулся. Все же исцеление самоцвета не сразу возвращало былую прыть и выносливость. Сумеречный подхватил, однако сам едва не упал.

— Что ж… Может, настало время рассказать, — пробормотал он, опираясь на верный меч, чтобы подняться с одного колена. — Но сначала нам обоим надо отдохнуть.

Раджед кивнул, сочтя, что поторопился с ответами. Возмущение и нетерпеливость вновь сменялись воспоминанием о встречи со всеми покойными предками, для которых время уже не имело значения. Казалось, они смиряли нежданный пыл.

— Не уходи. Располагайся в башне. Отдыхай, сколько потребуется. Только расскажи! Что угодно. Какая угодно правда лучше неведения, — твердо, но радушно проговорил Раджед. Эльф примирительно кивнул, устало массируя лоб.

Вскоре он расположился в одних из покоев башни, быстро стянул доспех, неизменно положил рядом с собой меч, по-походному зябко завернулся в одеяло, словно в плащ. И проспал двое суток, отключился, словно механизм, у которого закончился завод.

Раджед даже опасался, не умер ли бессмертный страж, изредка заглядывая в покои. Однако Сумеречный спал совершенно как человек, невероятно уставший, словно воин, который сражался несколько ночей к ряду без передышки.

«Какой же тяжелый груз ты несешь, приятель, если даже такой силы тебе не хватает», — думал с грустью Раджед. За двое суток его неумолимая жажда ответов не исчезла, царапала обостренными нервами и предчувствием чего-то недоброго. Раньше ему казалось, что черная тень с вороновыми крыльями — это лик его скорой гибели. Когда Илэни перерезала горло, так и вовсе почудилось, будто страшная птица сомкнула над ним полог из непроницаемых перьев, вымела ими воздух и разогнала весь свет. Однако удушье и боль отступили стараниями измученного стража. Похоже, Эльф отдал последние крупицы своей силы, чтобы явиться вовремя, не допустить непоправимого.

— Спасибо тебе, друг, — прошептал Раджед, в полной мере оценив такую самоотверженность. Эльф что-то выдохнул сквозь сон, не разлепляя крепко смеженных век. Янтарный льор почти заботливо рассматривал товарища, отмечая, что исчез пугающий оттенок кожи и к губам прилила кровь, отогнав черную обморочную кайму. Возможно, стражу помогала восстановиться и магия башни.

Пока Сумеречный отдыхал, Раджед разузнал о происходившем вокруг у малахитового льора, поразившись, что Сарнибу и двоим мальчишкам удалось прогнать из башни Нармо и Илэни. Скромные товарищи не слишком-то вдавались в подробности, рассказывая о поединке. Однако оценив состояние тронного зала, янтарный чародей догадывался, насколько мощная магия в нем столкнулась. И большая часть разрушений причинялась не янтарем.

«И с такой силой малахитов ты никогда не пытался захватить весь материк?» — мысленно поразился Раджед. Сарнибу же даже с виноватым видом докладывал, что пробиться к топазовой башне все еще нет возможности, а Нармо явно готовит новый удар.

— Да что б его разорвали все похищенные самоцветы! Он уже ничего здесь не получит, — только выругался Раджед. Он храбрился, однако возвращался в тронный зал и с содроганием рассматривал развороченный портал, словно убил любимое животное или даже дорогого человека. Зеркало вновь молчало, вдоль него пролегла сеть трещин, и отражения терялись между неровных острых борозд, нечетко расщеплялись фрагменты собственного лица.

Раджед пододвинул исцарапанное кресло, вновь садясь возле портала, как в те чудесные — хоть и исполненные светлой печалью — дни, когда портал вновь заработал. Предчувствие встречи согревало и давало надежду. Ныне предстояло осмыслить, как воспринимать эту черную, покрытую копотью пожарища пустоту, в которую превратился тронный зал. Хозяин башни обводил его долгим тоскующим взглядом, затем прикасался в бесполезной надежде к зеркалу, подносил к нему свой талисман, словно кружку воды к хладным губам недавно умершего. Все тщетно!

Конечно, ведь заклятье начертали в самой древней книге создатели портала, кто-то из рода Ицинтусов, великие ученые, мыслители, способные связать два далеких мира. Получилось ли это у них случайно или что-то манило именно к Земле — записи умалчивали. Как и об именах. Зато донесли верную инструкцию по уничтожению, где так и значилось: не восстановится уже никогда. Впрочем, они же не пробовали его разрушать! А значит, еще оставалась надежда. Странное чувство, чуждое рациональным льорам, которым всегда было жизненно важно четко и ясно оценивать свои силы и выстраивать необходимую оборону. Но ныне Раджед неукротимо надеялся! И черные полосы непробудного отчаяния бесконтрольно сменялись в душе всполохами яростной мечты, которую не иссекли, не погубили выпавшие фрагменты чудесного зеркала.

— С добрым утром! — приветствовал Сумеречного Раджед на рассвете третьих суток. За это время чародей успел восстановить оборонную магию на границах, проверить, что с защитой башни. И к удивлению своему обнаружил, что магия не изрублена на клочки и не сожжена более мощными заклинаниями. Ее словно раздвигали, как гибкие стебли травы.

«Либо какой-то из чужих талисманов Нармо, либо сразу несколько. Либо магия Илэни. Но что теперь? Если они вернутся, то только ради мести», — отметил Раджед. О далеком будущем мыслить не удавалось, словно что-то лопнуло струной. Он долгое время ждал нападения ради портала, теперь же получалось, что лишил шанса на спасение всех их. Поэтому и не выходил больше на связь с Сарнибу. Опять ведь подкосило самодовольство: если бы все они ждали врагов в янтарной башне, так и победили бы все вместе. Но, видимо, он слишком не привык сражаться в команде, плечом в плечу с товарищами.

— Доброе… Вот дела, сначала ты проспал трое суток, теперь я двое. — Сумеречный с деланной беззаботностью растирал шею. Выглядел он уже привычно, лишь юлил, норовя ввернуть какую-нибудь шуточку за скромным завтраком. Однако Раджед намеренно не реагировал. Щемящее сердце предчувствие разрослось, точно гигантское древо из семечка. Достаточно заронить лишь призрак сомнения, чтобы пытливый ум сложил пугающую теорию.

— Ты помнишь наш договор? — вскоре сухо оборвал Раджед, опасаясь, что Эльф вновь ускользнет от ответа легким дымком.

— О чем? — играл в непонимание Эльф, однако вновь набросил капюшон, выдавая свое беспокойство.

— О правде! — стукнул по столу Раджед, да так, что рюмки подскочили.

— Ох… Только знай: если я расскажу, то ничего не будет по-прежнему.

Сумеречный замолчал, налил себе еще красного вина высшего сорта, осушил бокал залпом, словно ему водку или чистый спирт налили. Впрочем, страж только играл, тянул время, доводя до исступления янтарного льора, который вскочил с места:
— По-прежнему? Мир рушится на моих глазах! — он указал в сторону затворенного окна, потом махнул на портал. — Я пожертвовал собой, чтобы спасти Землю и Софию! Ты знаешь льоров, которые жертвовали собой хоть во имя кого-то? Нет! Эльф! Ничего уже не будет по-прежнему!

Раджед с глухим гневом опустился на место, стиснув виски, в которых нарастал противный гул. Что-то приближалось, что-то громко печатало шаг, словно полки солдат. И не предчувствие гибели, как раньше казалось. Ворон вновь раскрывал бесконечные гигантские крылья. Он отражался в Сумеречном, сходился с ним единством формы и сущности. Вестник недоброго долго молчал, подбирая слова:
— Я поклялся твоей матери не рассказывать. Но… — он осекся, облизнул губы, глубоко вдохнул и твердо начал: — Похоже, нет выбора. Радж… ты когда-нибудь задумывался, как случилась чума окаменения?

— Об этом все задумывались, — дернул плечами чародей, нервозно лохматя длинные волосы.

— Значит… Пришло время раскрыть тайну. Пока я достаточно смел для этого, — Эльф встал с места, непривычно прямо вытянувшись. — Да, это из-за меня. И тебя.

Раджед опешил, поднимая на собеседника непонимающий взгляд:
— Что? Я здесь при чем?

Над правым глазом резко и отчетливо пульсировала кровь, на лбу вздулась жила, рука же невольно потянулась к талисману — так всегда делали льоры в случае опасности или сомнения, словно обращаясь к мудрости предков. Но ныне они молчали. И Эльф не торопился говорить, губы его кривились, словно наружу рвался неразборчивый вопль. Сорвавшимся голосом он прохрипел, подавившись судорогой:
— Своим появлением на свет.

В глазах Эльфа заблестели слезы, непривычные для непоколебимого воина и хладнокровного стража. Но Сумеречный с отеческой нежностью глядел на Раджеда, с надеждой и непонятным дотоле восхищением. И в тот миг сделалось жутко, Раджед потерял дар речи, в груди что-то оборвалось.

— Ты должен был умереть, Радж, не прожив и двух дней. Из-за заклятья, насланного отцом Нармо Геолирта. Долгожданный любимый ребенок… Геолирт-старший знал, как ударить побольнее. И ему это удалось, — голос Эльфа набирал силу, словно он сломал незримую печать непреложной тайны, и она обязывала поведать о себе в деталях. — Но твоя мать призвала меня своим безутешным горем. И умолила вмешаться в ту сферу, что запретна даже для меня: в течение жизни и смерти. Я откликнулся и не позволил тебе умереть. Заклятье рассеялось, я ликовал вместе с твоими родителями. Но тогда же начало происходить непоправимое: мир Эйлис погружался в оцепенение каменной чумы.

Эльф вновь глубоко вздохнул, словно погружая себя в медитативный сон, даже слегка раскачиваясь из стороны в сторону. Однако голос рвался надрывом скрипки, когда смычок беспощадно врезается в струны, выводя красоты музыки. Творение — великая жертва. Спасение жизни вопреки законам мироздания — запрет или испытание? Раджед не размышлял, пока не размышлял, сраженный правдой. Предупреждения Эльфа показались недостаточными. Впрочем, чтобы подготовиться к такой истине не хватило бы и миллиарда лет.

— И подобные неисправимые катастрофы случались в каждом мире, где я смел проявить чуть больше своей истинной силы, — прохрипел Эльф, съеживаясь, вздрагивая. — Семарглы обнаружили источник могущества и вторглись в те сферы, что недопустимы для человека и любых существ во Вселенной, наделенных разумом и волей, но все же являющихся тварями, а не Творцом. С тех самых пор мне в наказание гибнут целые миры, в наказание за мои чудеса недостойного, — полушепот взвивался в вой: — Миры! Чем больше я стремился спасти множество жизней, тем больше сеял смерть. Стоит только сердцу моему дрогнуть, стоит только воле равнодушия дать трещину, как вместо благоденствия начинаются бескрайние разрушения. В одном мире я попытался спасти людей с помощью совершенной науки. Я построил для них гигантский высокотехнологичный город. Но… — он зло поморщился, почти с отвращением бросая: — Люди разделились на жителей Города и его изгоев, даже не попытавшись спасти свою планету. Вы поступили не лучше. В этом уже есть часть и твоей вины.

— И в чем же? — Раджеда отрезвил нахлынувшее негодование. Он медленно поднялся с места, едва не обнажая когти. Почему-то ему чудилось, словно он вступает в поединок с собеседником. Впрочем, сознание всеми способами отгораживалось от шока, едва сдерживая подступавшее цунами невозможной паники.

Он — ошибка существования, из-за которой гиб Эйлис? Нармо не обманул! Худший враг сказал правду, тогда как друг обманывал столько лет. Да и друг ли теперь? Общался, чтобы загладить свою вину? Оберегал, как продукт своего эксперимента?

Однако же так легко осудил бы прежний Раджед. Но некто новый, родившийся после добровольного разрушения портала, после прикосновения к вечности, смиренно признавал: мотивы Эльфа куда глубже и милосерднее. Он совершил недозволенное с точки зрения стража, но единственно верное для человека. И именно поэтому оставался самым верным другом.

— В бесконечной замкнутости на одном себе, — объяснил Сумеречный. — Эйлис был выпит, высушен войнами льоров. А я подтолкнул распад… И все же… Это был я.

— Но если ты разрушил Эйлис, то есть ли у нас сила, чтобы его восстановить? Ты убил мою мать? — сдавленно обвинил Раджед.

— Нет… О нет! — Эльф протестующе замахал руками, однако замер, уставившись себе под ноги. — И одновременно — да. Она была тесно связана с магическим балансом, что питал Эйлис с начала времен. Когда он треснул, иссякла ее долговечная молодость и магия. Прости меня! — воскликнул Сумеречный, но умолк, медленно вынося себе приговор: — Хотя… За это невозможно простить.

— Если у тебя столько силы, то почему ты не мог восстановить баланс? — не понимал Раджед. Получалось, что все это время Страж имел власть и над чумой окаменения. Вопросы возникали один за другим.

— Стало бы еще хуже! Стоило только разуму моему вновь объять нечеловеческое, то я увидел, как вслед за немедленным восстановлением Эйлиса гибнут новые и новые миры, сталкиваются звезды и планеты, разверзаются черные дыры.

Эльф опустился на кресло возле портала, сжимаясь в комок, словно прячась. Он безропотно ждал любых проклятий, обещаний навеки изгнать из башни. Он принял бы теперь, что угодно. Раджед же изнуряющее долго молчал. Чародей боролся с собой, ища ответы, перебирая в руках талисман, однако предки молчали. Хотя, вероятно, их истинные голоса таились не в холодной глади камня, а в сердце.

— Значит, это я причина всех разрушений… — проговорил, растягивая слова, Раджед, однако подошел к Сумеречному, раскидывая руки, словно желая обнять весь мир. — Прости меня за все. Брат мой.

Что-то светлое затопляло обновленную душу льора. Он знал правду, что оказалась ужасна, но все же лучше неведения. И она открыла новое о странном друге, о несчастном страже. Обиды, недомолвки, невероятные предположения разом пали. Правда была рассказана именно тогда, когда требовалось. Чуть раньше Раджед обвинил бы Сумеречного, капризно потребовал изменить, исправить. Раньше он нес бремя слепца — свою гордыню.

Ныне же он отчетливо представлял, почему и во имя чего погибла его мать. Сложилась картина, отчего она так грустно глядела на сына — она и правда прощалась. И она, и Страж знали, на что шли. Жизнь за жизнь ради сохранения равновесия. Впрочем, им не простили… Каменная чума все равно обрушилась на мир. И за все это Сумеречный столько времени тяжко сокрушал себя. Раджед только поразился его стойкости, ничуть не желая обвинять. В душе воцарился странный покой, предельно грустная, но все же непостижимая гармония. И непроизвольно он видел вокруг себя линии мира, внезапно перейдя не в момент атаки или опасности на новый уровень восприятия. Всеединство… Великое знание — вот из чего состоял мир.

Раджед аккуратно отбросил капюшон с лица Эльфа. Тот изумленно поднял глаза, словно не ожидая столь скорого прощения от вспыльчивого льора.

— Брат… — неуверенно сорвалось с его губ, Эльф пораженно повторил: — Брат… Ты не виноват в своем рождении. Но теперь ты понимаешь, что за груз ответственности и терзаний нес я за годы нашей мучительной дружбы.

По щекам Эльфа скатилось по две густые кровавые слезы. Вечность не оставила ему даже человеческих слез.

— Теперь это и мой груз, — кивнул Раджед, спокойно и настойчиво продолжая: — Есть ли способ спасти Эйлис? Перед смертью мать говорила о Душе Мира. Что она имела в виду? Она говорила, что Эйлис потерял свою душу.

Сумеречный оживленно вскочил с места, фатально протянув:
— О! В этом уже нет моей вины, это бедствие породила вечная война льоров. Весь Эйлис распихали по сокровищницам. Но душу свою он потерял раньше, еще когда были полны недра и зеленели леса. И не в моих силах вернуть ее. 

Вновь Раджед оказался сбит с толку. Значит, все же Нармо не владел всей информацией.

— Тогда где она? Как ее найти? Чем создать? Эльф!

Но Сумеречный безмолвствовал, будто губы его сомкнула сургучная печать. И лишь внезапно кинулся с башни, в полете обращаясь черным вороном, больше ничего не объясняя. Им обоим требовалось пережить и переосмыслить этот диалог, прокрутить его, вспоминая каждое слово. Однако неугасимая надежда, до того трепыхавшаяся слабой лампадкой, взвилась жарким пламенем, растопляя холодный янтарь в солнечную смолу.

— Но все же это в наших силах, — решительно сжимал кулаки Раджед. — Душа мира. Душа…



Сумеречный Эльф

Отредактировано: 10.06.2018

Добавить в библиотеку


Пожаловаться