Ведьмесса Lite 1

Размер шрифта: - +

14. Излом

После обеда, когда затянутый паутиной льда асфальт перед домом принялся чуть подтаивать, мы наконец с трудом в очередной раз выбрались из кровати и поехали навестить Штефановых родителей. Как ни странно, оказалось, они у него все-таки есть, хоть он об этом факте не упоминал ни разу. Скрытный какой!

Зато я ему все уши прожужжала о своих. Вроде и не жаловалась, больше сама на себя обижалась, что в такое запределье замуж пошла, куда родственников запросто не приглашают. То есть со временем можно, а вот на свадьбу — морока.

— Да ладно, не дуйся, Риш, — выжимая сто сорок по автобану, он, казалось, нисколько не замечает ни скорости, ни движения, левой рукой придерживает руль, правой — мое колено, — Мы твоих обязательно на венчание пригласим. Пару месяцев потерпишь?

— Спасибо…

Я с трудом изображаю голосом радость, благо не нужно — лицом. С ним у меня с утра — проблема из разряда "чего бы съесть, чтобы не так ярко светиться". Потому что после ночи Штефана, как подменили — улыбается, ластится, по поводу, без повода ласкает, ни на секунду не оставляет одну. Вон про родителей неожиданно вспомнил, а ведь собирался нас прямо перед регистрацией познакомить.

 — Мамка у меня — боевая, — он пускает ямочку по правой щеке, — Тебе понравится. Да и ты ей тоже — под вкус. Слабость у нее ко всему русскому... Только не удивляйся тому, что сейчас скажу, — черные глаза на секунду отрываются от полотна дороги. — Она — единственная, кто упорно по-прежнему называет меня Станиславом, хотя уже десять лет прошло, как имя поменял.

— Ты сменил имя?

Изо всех сил напрягая фантазию, пытаюсь представить, как среагировали бы мои на такое самоуправство. Это же как если бы тебе жизнь подарили, а ты ее обратно отдал, мол, несуразна, неблагозвучна, с фамилией не сочетается, у подружки — и то повеселей.

— А по какой причине поменял? — хоть спрашивать не собиралась, а вот на тебе — вылетел вопрос и подозрительно повис в душном тепле салона.

— Да не поверишь, — Штефан улыбается, снова чуть ли не на полный корпус разворачиваясь ко мне, — Пришлось. У немцев хоть у самих язык заковыристый, но на русских именах чуть ли не каждый второй ломается. Так бывало слово искарежат, что не понять, — то ли позвали, то ли обозвали. Вот и сменил от греха.

— Понятно…

Я расслабленно откидываюсь на сиденье, погружаюсь взглядом в окно, слежу, как мы лавируем в потоке Гамбургского автобана. И кажется, перед нами не трасса, а сплошная стройка. Снег, расщепленный на атомы, водой кипит под колесами, соленые брызги от обгоняющей машины грязью заплевывают стекло.

— Это у вас что? Мода такая, ремонтировать дороги зимой, игнорирую плохую погоду?  

— Ну, почти, — Штефан сокрушенно машет рукой, пристраивается в хвост белому фольксвагену на зауженную полосу обгона, — Сколько себя помню, этот участок всегда был таким.

— А как же хваленый немецкий порядок?

Жених мрачнеет лицом:

— Порядок нужно культивировать. Он, знаешь, без ухода быстро вырождается что у них, что у нас — везде.

На панели тренькает телефон, испуганно-мелодично, на табло высвечивается русскими буквами "мама". Незаметным щелчком по клавиатуре Штефан снимает трубку:

— Да едем мы, едем! Что, пирог остывает? Скажи, чтобы до нашего приезда не смел остывать. Еще четверть часа пути. Ладно. Целую. Пока...

                                              *****************

Через четверть часа мы подруливаем к многоквартирной четырехэтажке, тесно зажатой среди таких же других. Стены, как здесь принято, — красного кирпича, чуть заостренная крыша с чердачным этажом. Как же его называют? Ах, да! Мезонин.

Кажется, спутник растолковывает мой интерес превратно. Объясняет, будто извиняясь:

— Понимаешь, мы до эмиграции тоже в многоэтажке жили. Вот родителям этот муравейник и приглянулся. У меня к квартирам — полное отторжение, а их от прошлого — за уши не оттащить. Сколько не уговаривал на покупку собственного дома, они — все о своем, мол, из окна отличный вид на окрестности, а если выйти на балкон, конечно в сумерках и без очков, то почти поверишь, что не уезжал дальше России…

Стоять на парковке в одном свитере холодно, ветер остервенело треплет полотнища брюк, колко проскальзывает сквозь ткань поближе к коже.

— Слушай, здесь всегда так зябко или только зимой?

— Это же — пригород Гамбурга, а Эльбе морской ветер и зимой, и летом легко набирает разгон. Пойдем в подъезд. Родители наверняка заждались. Мать наверняка нас уже в окно высмотрела, думает, может ругаемся, раз в дом не спешим заходить…

Он нажимает на одну из двенадцати домофонных кнопок, громкоговоритель что-то невнятно шипит, замок щелкает. Невысокие ступеньки удобно ложатся под ноги. На первом этаже у окна я останавливаюсь, придерживаю жениха за рукав:

— А ты по Родине разве не скучаешь?

Кажется, еще до того, как он ответил, я точно поняла, в какую мысль выльются его слова. То ли догадалась, то ли прочитала по лицу, то ли всегда знала.

— Раньше страшно скучал. Когда долго живешь среди чужих, грех — по Родине не скучать. Чужие люди своих  не заменят, чужой язык не передаст и тысячной доли чувств, скрытых в родном языке, а чужие женщины намного меньше греют, чем свои, — его руки незаметно скользнули на плечи, неумело, будто вслепую, обняли, притянули к себе, — А потом я случайно на теплоходе встретил тебя…



Мартусевич Ирина

Отредактировано: 25.09.2019

Добавить в библиотеку


Пожаловаться